Serendipity

Тоору любит учиться. Пальцы скользят по желтоватым страницам старого учебника – она нашла его в архиве CCG, куда, пожалуй, кроме нее самой уже давно никто не заходит. Она не всегда понимает, о чем пишет тот или иной ученый, а некоторые рапорты следователей по гулям и вовсе вводят девушку в заблуждение. Изумрудные глаза Муцуки с каким-то детским восхищением бегают по строчкам, щурятся (кажется, ей скоро придется носить очки). Спина начинает ныть, и юный куинкс вздыхает – бинты, так старательно помогающие хранить ее нелепую тайну, слишком тугие – Тоору признает свой промах. Перевязка – не ее конек. Да она бы и рада никогда этим не заниматься. Хайсе любит читать. И очень удивляется, когда приобретенная только вчера книга кажется до боли знакомой. В такие моменты Сасаки кажется, что он не один в комнате, что где-то там, в углу, чья-то кривая изуродованная улыбка стремится сломить его (впервые ли?). Он поправляет очки, съехавшие на переносицу – не помнит точно, когда он успел так посадить зрение – и усмехается своей же паранойе. «Дурак, Хайсе, тебе все чудится». Сасаки продолжает внушать себе, что все это из-за нервной работы, что это бред, который, рано или поздно, настигнет каждого сотрудника CCG. А, между тем, ночные кошмары и не думают покидать его. Ему говорят стать сильнее. Он продолжает поражаться седине своих волос. Муцуки не хочет быть обузой. Неловко опускать голову и быстрым шагом идти вперед давно вошло в привычку – коллеги не любят ее, девушка чувствует омерзительный холод, заставляющий продрогнуть до костей, когда ей смотрят вслед. «Какой размазня» - слышит Тоору вновь и вновь, мысленно извиняясь перед каждым человеком, считающим ее парнем. Она горько усмехается, в который раз сообщая о своей анемии сенсею. Иногда очередной укол в правое предплечье делает невыносимо больно. Не потому, что каждый раз колют в то же место. Просто Муцуки вновь ослабнет, вновь почувствует тяжелый камень, тянущий ко дну. Вновь не сможет высвободить свой кагуне, со светлой завистью поглядывая на других «членов семейства». Сасаки не понимает, откуда у него такой сильный страх оплошать. Каждый раз, стоя у дверей кабинета Мадо, юноша нервно поправляет галстук, чтобы через каких-то жалких пятнадцать минут фамильярничать с начальницей и вообще быть с ней на равных. Становится как-то неловко, когда Акира подмигивает, говоря, что возлагает на него большие надежды. Неловко и… Знакомо. Будто он проживает еще одну жизнь по тому же сценарию, просто переодев костюм, наложив другой грим, надев новую маску… Хайсе чувствует себя особенным, когда осознает, что он гуль. А еще, когда он возвращается домой, и рука по привычке тянется к выключателю, чтобы зажечь и без того давно горящую лампу, он видит куинксов (у него и язык не повернется назвать их так). Сасаки не чувствует себя одиноким, впервые за, кажется, сотню прожитых лет. Теплом в душе нельзя охарактеризовать Тоору – его не давали ни в детском приюте, ни в академии следователей по гулям. И странно ощущать что-то трепещущее в области сердца, сопровождающееся сужением сознания, когда Сасаки-сама накидывает на задремавшую за нелепой, неактуальной статьей Муцуки шерстяной плед. Хайсе хорошо знает, что такое забота – наверное, впервые ему помог разобраться с этим понятием Арима. Сасаки улыбается, думая о нем. Сасаки хочет стать таким же хорошим наставником. «Стань лучшим следователем, чем он». Юноша хочет стать сильнее - понемногу приходит осознание того, что скоро это станет необходимостью, неизбежностью. «Прими меня и научись защищать близких». Хайсе увидит завораживающие цветы ликориса и принесет их домой, пополняя интерьер взрывом алых красок, напоминающих горячую кровь, текущую в его собственных жилах. Тоору будет вставать каждое утро на пять минут раньше, чтобы полить паучьи лилии и ждать знойного августа, дабы лицезреть их цветение.