Смерть

В комнате жарко натоплено, но ноги в шерстяных носках все равно мерзнут. Холодом тянет из дальнего угла, в котором стоит смерть. Смерть скалится белыми зубами из черноты, в которой нет-нет, да блеснет лезвие косы. Джейн МакТавиш страшно. Она думает о келпи, чертях, фэйри и домовых. Ей трудно дышать, в намазанной утиным жиром и какой-то невероятно вонючей травой груди хрипит. Она лежит и видит смерть, но не может ни пошевелиться, ни закричать. На стенах висят алые ковры, желтая нить вьется как золото в крови. Душно, жарко, железно, солоно; хлюпает похлебка, трещат скамьи, звонко чавкают костьми большие собаки. Медный кувшин звенит, как колокол. Сюда еще не добрались ни двадцать первый век, ни война. Смерть хочет подойти ближе, знает Джейн. Хочет — но не может, потом что в кресле рядом с низкой кроватью, на которой лежит ее пропотевшее тело, скрючился капитан Прайс. Прайс стережет ее бред. Пока он рядом, смерть не может выйти из своего угла и сесть Джейн на грудь. Смерть боится Прайса, хотя грозный капитан больше не выглядит грозным — скорее худым, усталым и больным от разреженного воздуха, от высоты, от непривычных воды и еды. На капитане — грязно-серый свитер, который пахнет овцой. Прайс стал еще костистей и еще лысее. Он держит Джейн за руку, откинувшись в кресле и расставив острые колени в мешковатых штанах, смотрит в угол, в котором ждет смерть, и говорит с ней сиплым голосом, сорванным в предгорьях: — У меня так и не нашлось времени сказать, что эти два года в ГУЛаге я думал о тебе. Я видел только как тебя втащили в транспортник. Я до последнего не знал, жива ли ты. Только надеялся, что тебе повезло. Но ты везучая, Соуп. Везучей, чем я. — Не умирай, слышишь, Соуп? Ты не можешь сейчас умереть. Знаю, что слышишь. Борись, ты же боец САС, черт подери! Не сдавайся. Не бросай своего капитана. Ты же не дезертир, чтобы вот так взять и сбежать с поля боя. Мы еще повоюем. Повоюем по-настоящему. — Я так и не сказал тебе то, что следовало бы. Но когда ты только родилась, я уже вступил в САС. Ты всегда была моим лучшим бойцом. Я говорил о тебе МакМиллану, часто. Что нет смысла держать тебя в сержантах, что ты быстро вырастешь из старых погон. Если бы я кому и отдал ОТГ, то только тебе; в конце концов, так и вышло. Но ОТГ больше нет. Только ты и я, Соуп. Только ты и я. Прайс кладет голову на край постели, вывешивась из кресла. Рука Джейн лежит под его заросшей щекой, его усы похожи на нестриженный куст. Он целует ее ладонь усы колются и щекочут. — Я пережил всех своих учеников, — бормочет он. — Я не хочу пережить еще и тебя, Соуп. Я люблю тебя, — он говорит это совсем тихо и добавляет, уже громче и убежденнее: — Всегда любил. Соуп улыбается. Она думает, что знала это еще тогда, когда Прайс позвал ее на скачки. Они были похожи на папашу-кокни и его неформалку-дочь. Соуп одела розовое поло, подняла воротник — не хотела пугать других зрителей, — но татуировки на шее все равно были видны. Сколько она ни смотрела в бинокль, не могла понять, чего такого в линии бегущих лошадей и жестяном зайце на перилах. Когда она смотрела в бинокль, Прайс смотрел на нее. Ей казалось, что он должен — ну должен уже! — наклониться к ее уху и, объясняя, ненароком коснуться губами щеки. Или приобнять за плечи, направляя бинокль на особенную лошадь. Она и так все видела, все понимала, но, черт подери, нужно же было дать старику шанс? Хотя он совсем не старый. Не старше ее отца, во всяком случае. Соуп интересно, сильно ли будут щекотаться его усы при поцелуе. Она никогда не целовалась с мужчиной с такими пышными и ухоженными усами. Наверное, их надо как-то по-особому подстригать или может быть даже укладывать. Она легко может представить себе Прайса перед зеркалом с маленькими ножничками и расчесочкой, укладывающим свою мохнатую гусеницу. Она даже писала об этом в дневнике. Да, точно, писала об этом в дневнике. И зарисовала Прайса для наглядности. Соуп улыбается. Жар спадает. Смерть в углу оказывается смутной тенью под лакированной тибетской маской, теперь она это видит. Кровь и золото? Всего лишь ковры на стенах. Она дышит глубже, лучше; в груди еще немного хрипит, но это все ничего. Соуп боялась, что нож Шепарда достал до позвоночника, но она может шевелить пальцами и двигать замерзшими ступнями. Она выживет. И будет ходить. А потом и бегать, прыгать, с размаху падать на землю и ползти; а потом и тащить экипировку и оружие. Капельницы помогли, антибиотики помогли, мазь помогла, хирург и тот хмурый мужчина с татуированными руками и коротко стриженной светлой головой помогли. Прайс помог. И, в конце концов, Соуп помогла себе сама: она не хотела умирать, у нее и правда была куча незаконченных дел. Например, выследить Макарова. Найти его. И закончить работу. Но это все потом, а пока нужно поспать. По-настоящему, без горячки и кошмаров. Соуп вытягивает руку из-под щеки спящего Прайса и кладет ему на голову. На ее запястье виден след от капельницы, маленькая красная дырочка в центре желтого синяка размером с пенни. Измотанный Прайс спит слишком крепко, чтобы почувствовать ее руку. А Соуп смотрит на него и думает, что на его «я люблю» никогда не сможет ответить лучше, чем «я знаю». Но Прайс ее поймет. Потому что он ее понимает. Всегда.