когда друг не гомофоб.

Алкоголь — зло. Из-за него ломаются жизни и появляются проблемы. Юнги в этом убеждается лично. Жизнь он, конечно, никому не сломал (он на это искренне надеется), а вот проблемы появились. Большие. Много. Неожиданно.

***

Юнги Сокджина уважает, по крайней мере, в те моменты, когда старший не афиширует свою любовь к розовому и не накрывает его до состояния «я принцесса! поклоняйтесь мне!». Ведь, в принципе, Сокджин — настоящий мужик, бабник немного, из-за чего на лице у него часто следы от пощёчин и царапины появляются (девушки — они злые, особенно если ты их предаёшь). Юнги подозревает, что идея «а давай нажрёмся» у старшего появляется неспроста и хмурая рожа тому подтверждение. — Опять, что ли? — безэмоционально спрашивает Юнги. Сокджин не отвечает, только лёд к расцарапанной щеке прикладывает. Юнги знает, что алкоголь — зло, но ему тоже хреново, поэтому «ну, я не против так-то». Юнги долгое время пытался понять, что за поебень творится у него в голове, а теперь, всё чаще, ещё и в душе. Он мысли в кучу собрать не может и постоянно из реальности выпадает, но почему? Юнги догадывается и. — Ёбанный, Пак Чимин! Пак Чимин младше на два года и учится в том же университете, постоянно мелькая перед глазами и то ли нарочно, то ли случайно лишая Юнги возможности думать, дышать и разговаривать нормально. Он Пака игнорировать пытался, но. — Эй, ты палишься, — констатировал Сокджин, когда при виде Чимина Юнги менял траекторию движения на сто восемьдесят градусов, а скорость развивал максимально приближённую к скорости света. Юнги пытался забыть, уничтожить, разбить, а после снова склеивал кусочки поломанных надежд на свою адекватность и возможную взаимность своих ещё не до конца осознанных и принятых чувств, но ведь Сокджин. — Он гей, — бросает, словно чая попросил налить, а у Мина внутри что-то обрывается. Сокджин не гомофоб, и ему, в принципе, похуй, кого Юнги выебет завтра вечером, вот только Юнги от этого не легче.

***

— Блять! Блять! Блять! — Юнги бьётся головой о стену. На минуточку, со всей дури херачит собственной головой о стену университетского туалета и пытается разобраться всё в том же вопросе: — Что же это за пиздец-то такой? Он почти пришёл в норму, но, Чимин, сука, как же ты не вовремя. — Эй, ты в порядке? Пак стоит над осевшим от неожиданности на пол Юнги и смотрит обеспокоенно. У Мина же в глазах двоится, а внутри всё скручивается в тугой узел от этого взгляда. Ему выть хочется, но. — Отойди от меня, — хрипит он не своим, осевшим голосом, — и не подходи больше никогда, ты понял? Никогда! Не смей. Дистанцию держи и не думай даже со мной разговаривать. Запомнил? Чимин, похоже, в шоке, ведь он всего лишь помочь хотел, но головой кивает, мол «понял — не тупой». А для самого Юнги сейчас главным было не упасть, а дойти до этой чёртовой двери. Ещё хорошо бы Чимина не задеть. Только жизнь — вещь пиздец жестокая, и Юнги это отчетливо понимает, когда спотыкается о собственную ногу и падает. На Пак, мать его, Чимина падает! Тот Мина поддерживает, не позволяя на грязный пол упасть, а Юнги умереть хочется от собственной беспомощности. — Не смей, — на выдохе произносит Мин и на подгибающихся ногах вываливается в коридор. После того случая он Чимина больше недели не видел. Он надеялся, что ему легче от этого станет, но как-то никак. — Ты знаешь, я паренька того видел, какой-то он подавленный уж слишком, — сообщает Сокджин, а Юнги искренно хочется верить, что желание убить лучшего друга — это нормально, особенно если твой друг Ким Сокджин.

***

Единственная цель, которую преследовал Мин Юнги, вваливаясь в давно уже ставший знакомым бар в пол первого ночи, — это набраться в хлам и забыться, проспав до утра (можно даже на вот этой же барной стойке) без сновидений. Проспав без сновидений с участием Пак Чимина, ибо тот в них стал уже неотъемлемым персонажем, а просыпаться со стояком уже осточертело. Официальной же версией было «помощь другу в преодолении глубокой депрессии, связанной с очередным расставанием с очередной девушкой» (и как-то совершенно безразлично, что Сокджин сейчас даже имени её не вспомнит! Расставания — они всегда трудные), но вся поддержка заканчивается на фразе Юнги «заебал уже, хён! честное слово! на лучше выпей», и продолжилось всё банальным до жути заливанием алкоголя внутрь двух молодых организмов. Воздух в помещении был настолько насыщен сигаретным дымом, что Юнги задыхался поначалу, но после бутылки виски, распитой на двоих, ему было откровенно безразлично. Ещё одна — и он вообще сможет без кислорода обходиться. По крайней мере, так думал сам Мин Юнги. Сокджин же сидел под боком, лепетал что-то, что невозможно было разобрать, почти скатывался на пол, но вовремя цеплялся за стойку, и регулярно толкал младшего кулаком под рёбра, намекая на то, что стакан у него уже пуст и «эй, ты чего завис, наливай!». Юнги же практически в отключке, ибо он устал, действительно устал, а часы уже показывают пол третьего утра, и завтра… то есть сегодня, вставать рано, только вот пьяный шёпот змея-искусителя, который в такие вот моменты просыпается в Сокджине, о том, что «да ну его всё к чёрту» убеждает Юнги, что, действительно, да ну его всё к чёрту. Юнги жестом подзывает бармена, потому что говорить, кажется, уже не в состоянии и тыкает пальцем на пустую бутылку из-под дешёвого алкоголя. Тот всё понимает и без слов, кивает, скрываясь где-то под стойкой, а через несколько секунд выныривает с новой бутылкой. Юнги расплывается в довольной улыбке и выставляет большой палец в знак одобрения и посылает тому кивок головой в качестве благодарности. Бармен так же молча благодарность принимает, и, зевая, скрывается в одном из подсобных помещений. — Зачётно поболтали, — напоминает о своём присутствии Сокджин, откуда-то с пола. — Ты чего там делаешь? — удивляется Мин, обнаружив местонахождение друга. — Подымайся давай. — Я бы с удовольствием, но я как-то не в состоянии. Юнги намёк понимает и через секунду уже тащит Сокджина к диванчикам, стоящим в дальнем уголке. Кряхтя что-то о том, что «чувак, ты слишком тяжелый», бросает старшего на мягкую мебель и сам валится рядом, всё ещё тяжело дыша. — Знаешь, Юнги всё-таки ты хороший друг, и даже если бы мне предложили поменять тебя на кого-то другого, я бы ни за что не согласился. — Сокджина накрывает, а в такие моменты он считает себя просто обязанным выдавить из себя признания в стиле «я так тебя люблю, а ты меня? ведь ты же меня любишь, да, да, да, да, да?», а Юнги лишь с сожалением вспоминает, что бутылка осталась где-то на стойке. — Хён, даже не пытайся выдавить из меня подобное признание. Я всё равно никогда ничего такого тебе не скажу, — дёргая плечом и скидывая с него обиженного Сокджина, выдаёт парень. — Может, ты и хороший друг, но мудак ещё тот, — возмущенно сопит старший. На минуту его взгляд переметнулся куда-то в сторону, а охмелевший мозг начал активно работать и искать что-то столь необходимое своему обладателю. — Точно, — вспомнив, подпрыгнул на месте Сокджин, — вон там, в той стороне, там Чимин! Посмотри, ну, посмотри же. Чимин сидит на расстоянии нескольких столиков, мило беседует с каким-то рыжим парнем и улыбается так приятно, что у Юнги внутри просыпается желание подойти и затискать до смерти. Он дёргается даже более нервно, чем Сокджин, что, в принципе, казалось нереальным, а сам Сокджин окончательно сползает с него и падает на диван. — Ну и ладно. Я и так полежать могу, — бормочет старший откуда-то сзади. У самого Мина почти истерика, зарождающаяся паника и безумное желание убежать, пока его не заметили. Руки потеют, в голове кавардак: даже если бы попросили назвать своё имя и возраст, он вряд ли бы ответил, но он трезвеет с удивительной скоростью, и вместе со здравым смыслом, просыпается ревность, некая злость и «эй, Пак Чимин, какого чёрта ты здесь делаешь?». Он смотрит на парня, который сидит рядом с Чимином и: — Не нравится он мне. Какой-то он подозрительный. — Обоснуй, — предлагает Сокджин. — Он рыжий. Где ты видел, чтобы нормальный парень был рыжим? — И лезет в карман, пытаясь найти сигареты, а Сокджин, с поразительной для своего состояния тактичностью, умалчивает, что ещё месяц назад Юнги сам притащил домой пачку огненно-рыжей краски и «хён, ты же знаешь, как эту хрень правильно использовать?». Юнги не сводит с Чимина глаз и пытается уверить себя, что парень рядом просто его друг, как Сокджин для него, и они просто пришли выпить и повеселиться, чтобы отпраздновать сдачу всех экзаменов. Сокджин же молчит и, кажется, успел заснуть. А когда Юнги видит, что Чимин куда-то направляется, и сам собирается пойти за ним, бросает старшему: «Я уйду ненадолго», и скрывается, направляясь за Паком, сохраняя некую дистанцию. — Иди, герой-любовник, — ухмыляется совсем не сонный и удивительно трезвый Сокджин.

***

Чимин зашёл в туалет, что, в принципе, не странно, а Юнги так и остался стоять за дверью, никак не решаясь войти. Впервые ему действительно страшно, ведь если сейчас он откроет эту долбанную дверь, сделает несколько шагов, то пути назад уже не будет. Тогда ему точно придётся признаться Чимину, потому что, если он снова не сможет выдавить из себя застрявшее в груди признание, он умрёт прямо здесь: либо от стыда, либо в раковине утопится; а если и скажет, он либо получит ответ, который его порадует, либо выставит себя полным дураком и создаст ещё более неловкую ситуацию, чего он, собственно, так безумно и боится. Он бы, наверное, топтался так ещё не один час, но двери открылись, и в проёме появилась уставшая и порядком набравшаяся чиминова рожа. Юнги ничего подобного не ожидал, поэтому следующие действия его напугали и парня, и самого Мина. — Прости, — и Юнги вталкивает Чимина обратно в помещение, с громким хлопком закрывая дверь за собой. — Ты кто? — Чимин, похоже, немного в шоке, но себя пока контролирует. Юнги догадывается, что мелкому ничего не стоит уложить его на лопатки и уйти отсюда, но он стоит и смотрит на Юнги, ожидая продолжения. — Я Мин Юнги. Ты должен меня помнить. Помнишь? — Кажется, — сомневается Чимин. — Серьёзно, парень, я не знаю, как это всё сказать, но… Тут такая ситуация сложилась… Возможно, то, что я сейчас скажу, покажется тебе очень глупым или бредовым, или ещё что-то типа того, но… Я просто не знаю, как всё это правильно делать. — Что «всё»? — спрашивает Чимин, и Юнги замечает, что он искренне старается не засмеяться. — Кажется, ты мне нравишься, — на выдохе произносит Юнги, — и если ты сейчас заржёшь, я тебя ударю. Честно говоря, Юнги думал, что угроза не подействует ни хрена и Пак засмеётся сейчас, начнёт тыкать в него пальцем с визгом типа «отличная шутка», похлопает по плечу и выйдет, но младший застыл на месте аки статуя, только глаза бегают по разным углам, избегая Юнги. Тот же не знает: радоваться или огорчаться — такой Чимин его пугает. — Нравлюсь, говоришь, — повторяет Чимин. — А если я скажу, что ты мне тоже нравишься, что тогда? Юнги немного в шоке и: — Я? Тебе? Нравлюсь? Не шутишь? — Из головы напрочь вылетает, что это он здесь старший и от его взглядов и жестов должны визжать и терять сознание, но ведь, вашу мать, Пак Чимин только что сказал, что он ему нравится! У Юнги в голове салюты, в животе птеродактили, а напротив стоит Чимин, который «ну, и? что дальше?». Юнги приближается медленно, словно охотник к добыче, но сам себя чувствует скорее последним. Он останавливается, оставляя расстояние в несколько метров, на что Чимин только ухмыляется и сокращает его до минимума. Юнги сейчас не сможет сказать, кто кого поцеловал. Его самого, словно кто-то в спину толкнул, а он когда падал, случайно наткнулся на чиминовы губы. Они мягкие, тёплые и «эй, Пак Чимин, ты когда научился так круто целоваться?». Чимину, кажется, нравится, и он обхватывает Юнги за шею, притягивает ещё ближе, во всех движениях его уверенность и настойчивость, отчего Юнги даже теряется немного. А потом Мин вспоминает, что он пьян и можно сотворить сейчас любую ересь, которую позже он оправдает огромным количеством выпитого. Он толкает Чимина к ряду старых, но всё ещё светлых раковин, и младший упирается спиной в одну из них. Чимин извивается, улыбается в поцелуй, и Юнги понимает, что что-то не так. Чимин поворачивается так, что о раковины теперь опирается Юнги, спустя секунды подхватывает его и сажает на них же. — Ты чего творишь? — возмущается Юнги, болтыхая ногами в воздухе и пытаясь спуститься на землю. — Не сопротивляйся, — останавливает его Чимин. — Я сильнее, так что ты заранее в проигрыше. Наверное, только в этот момент Юнги и понимает, что Пак Чимин не так прост, как кажется, и главный здесь и сейчас не он, а именно Чимин. Юнги вздыхает, закатывает глаза и «ладно, ты босс». Чимин же снова улыбается яркой, почти детской улыбкой, и Юнги готов поклясться, что несколько минут назад ничего не было и ему показалось, но. Чимин целует долго, руками шарит по спине Юнги, проводя вдоль выпирающего позвоночника, гладя лопатки. Мину воздуха не хватает, поэтому он отстраняется и «эй, подожди». Чимин, как оказалось, ждать не умеет. Он целует шею, оставляет яркий засос, за что позже получает, целует скулы, зарывается в волосы, почти стягивает футболку, и снова целует, более грубо и развязно. У Юнги голова кружится, и он думает, что это из-за нехватки кислорода, но когда Чимин уже успевает стянуть рубашку с себя и добраться до ремня на джинсах Юнги, то понимает, что не совсем. — Пусти, пусти, — он отталкивает Чимина, спрыгивает с раковины и мчится к кабинке, успевая захлопнуть за собой дверцу. Чимин заходит в соседнюю кабинку, залезает на унитаз и заглядывает за перегородку. — В следующий раз заранее предупреждай, когда тебя выворачивать будет, хорошо? — Прости, — не поднимая головы, извиняется старший. — Я-то тебя прощу, но что ты мне прикажешь делать со стояком? — ухмыляется Чимин, уже скрывшись за перегородкой. — Давай, может, сам как-то, — предлагает Юнги. — Я бы помог, но чисто физически не могу. — Мудак, — как-то совсем не обиженно доносится от Чимина. — Прости.