how fast the night changes

Гарри никогда напрямую не говорит, какая у него профессия и в чем она заключается, потому что у него есть душа, но он не солдат, и это взаимосвязано. Он служит строго отданный год на военной части на севере Англии, подавляя желание писать письма и так красноречиво, чтобы после издать книги. Когда служба заканчивается, он думает, что один из тех ступенчатых шагов пройден, и он вынужден двигаться дальше, поэтому он не говорит о своей профессии никому, и только Энн Стайлс знает, что он – полицейский. Вразумительно считать, что это доблестный выбор и за плечами Гарри лежит многое, что ему можно было доверить, но также мнение делится и на то, что ты приходишь к ответственности в отношениях, как только узнаешь, что он сдает стрельбу и сотрудничает с прокурорами. На его шее теснится бордовый шарф с золотистыми волокнами кленовых листьев, и он чувствует, что ощущение давящего галстука не покидает его даже после того, как он снимает с себя полицейскую униформу и идет на каток, усланный декабрьским снегом. Гарри влюблен в романтизацию, и когда он видит гирлянды, в нем загорается что – то сугубо мечтательное и рождественское. И он кружит, и кружит по маленькой заледеневшей арене, царапая гладкий лед, и думает, что нужно выгладить рубашку к тому моменту, как солнце взойдет. - Гарри, Боже, мне так жаль, - рядом с ним поскальзывается Лиам, и он все еще в полицейской форме, поверх которой наброшена черная куртка. И он так глубоко дышит, что Гарри помогает ему подняться и держит за руки, пока он не начинает нормализовано говорить. - У нас вызов, вандализм в Веллингтонской галерее, - сочувственно твердит в нем все от глаз до рта, и его руки обхватывают локоть Гарри, который расстроено прокатывается по кругу к выходу с арены, крепко удерживая Пейна. Заявления или отчеты о действиях полиции скапливаются на их соседних столах так стремительно и хаотично, и листы укладывают друг на друга с каждым днем по толстой пачке, будто двум офицерам не вынырнуть из них до глубокого июля. И Гарри разувается в полицейской машине, сбрасывая коньки на заднее сидение, где теснятся и пояса брюк, и рассматриваемые городские дела, и ему кажется, будто это не заканчивается с его самого первого прихода в отделение лондонской полиции. Лиам следит за тем, как ступня Гарри исчезает в замшевом ботинке и то, как его руки напрягаются, а глаза тускнеют и мигающий светофор забирается в зеленую радужку, и просто говорит: - Я тоже очень устал, Гарри, - Лиам вздыхает. – Я хочу съездить к семье. Я хочу к Рождеству разгрести все на своем столе. - Я, наверное, понимаю тебя, потому что третью ночь мы на вызове, вместе, - цинично отвечает он, забирая кудри тонкой черной резинкой для волос в удобный хвост. - Я надеюсь, что это последнее, - честность пропитала его голос. – Мы поймали сообщников афериста, и они дали показания. - Мы тебе не детектив пишем, - неосторожно твердит Стайлс. – Только там улики разбрасывают, чтобы написать что – то стоящее. Мы не нашли афериста, значит, у нас не закрытое дело, как и десять других. - Но они сказали места, где он был! – возмущенно вскрикнул Пейн, затормозив на красном свете и поворачивая голову в сторону сердитого офицера. - Лиам, Исландия и Бруклин, Сидней и Берлин, и еще сотня мест, в которые он не успел бы съездить. Отдай это уже более высшим людям, мы не сможем разобраться в этом, - ответил он так, будто надеялся сказать это слишком давно. - Ладно, я поговорю с кем – нибудь еще, - уклончиво фыркнул Пейн, сворачивая на повороте. Веллингтонская галерея была тем местом, где притуплялись тени и отбрасываемые городские огни во впадинах старого строения, таял некогда выпавший в конце ноября снег, приглушенный дождливой субботой, и сгущался запах реставрации и масляных красок. Офицеры менее занятой полиции вроде Найла приезжали сюда ради того, чтобы сделать фотографии, которые становились перенаправленными с того дня, как были сделаны, и на утро лежали на столах главного отделения или у следователей. - Парень вообще на бандита не похож! – хрюкнул он на ухо Гарри, как только они вытиснились из роя зевак. Он и не был, как показалось Гарри, когда по приказу сержант, которого Стайлс знал только в лицо, арестовывал низкого, но складного мужчину в бежевом плаще с черными пуговицами и светло – синем классическом костюме, чья сбитая челка сошла на лоб маленькой завитушкой и Гарри неловко заулыбался. - Спасибо, дружище, дальше мы повезем его сами, - кивнул Гарри сержанту и тот, заискрившись, развернул арестованного наручниками к лицу офицеров и сошел по порожкам в стремительном темпе к служебной машине. - Не одни мы спать хотим, я смотрю, - зашуршал Найл, накидывая на голову меховой капюшон пуховика. Заходя в главный зал галереи можно узнать, что приторностью идеи, заключенной в сохранении архитектурных гениев в полной сохранности того времени, можно напоить государственных деятелей в парламенте, пожимающих жалобы граждан. Гарри не завораживали старинные сооружения или изгибы колон при входе, или треснувшие стены в углах, или сухие картины за толстым слоем стекла, берегущие то, что может быть не подлинником. Он прыснул, увидев разбитые таблички и покрашенные безликие стекла, разорванные буклеты – не самое худшее, что случалось с выставкой или, по сути, с самой галереей. - Ты не удивил, - развернулся он к арестованному, тихо и скромно улыбаясь, будто малейший показ его ямочек выдаст заинтересованность. - Вообще я не собирался? – больше спрашивает задержанный и вздохом сносит опавшую прядь к левому уху. - Ну, этого мне не знать, - тактично отозвался Гарри, поднимая добрый взгляд в сторону опустошенного Лиама. Увидев его, офицеру показалось, что Рождество еще дальше, чем он думал. - Так ты просто немного побунтовал и все? – вставил свое слово Найл, и его взгляд, сдерживающий такую заботливость, заставлял чувствовать себя так, будто он всегда будет рад встретить тебя, даже если будет немногословен. - У каждого преступления есть своя причина, - гордо заметил Лиам, и Гарри закатил глаза. - Это не преступление, - возразил арестованный. – Это протест. - Небольшой вандализм, здание ведь охраняется государством, - кротко заприметил Гарри, подмигивая. - Но Веллингтон тоже нарушает правила, стал бы я это делать, если бы не было причины? – сказал он торопливо и так по – детски возмущено, что Гарри просто захотелось заснуть или снести Веллингтонскую галерею. - Скажи мне вещь, которая бы меня убедила, - спросил Стайлс, поворачиваясь замерзшим телом к задержанному юноше. - Мой друг – реставратор, рисует не хуже этих сюрреалистичных художников современности, если быть честным, большой палец моей ноги тоже атас в этом, - Гарри неловко подавился смехом. – Галерея не заплатила ему за реставрацию картин. Простите, офицер Стайлс, кому сейчас легко без денег? - Возможно копии какой-то картины, которой ты нарисовал усы… - И половой орган, - пригляделся Найл. - И его, - Гарри развернулся к экспонату, хохотнул и выдохнул. - Это же мой первый серьёзный шедевр поверх картины неизвестного художника современности, - серьёзно ответил молодой человек, распрямив плечи. – Думаете, Мона Лиза бы на себе такое поносила? - Это то же самое, что осквернять библию, только художественную, - отметил Стайлс, смотря, как Найл делает несколько четких фотографий. – Поехали в отделение, будем решать, куда тебя направлять. Гарри развернулся, похлопав Хорана по плечу и проводил его кивком, как только он соскользнул с влажных ступенек к арендованной полицейской машине с синими полосами, и он думает, что сможет наверстать десяток из упущенных снов, сжечь сахар до карамели и посмотреть, наконец, Титаник с самого начала, но плечо арестованного сталкивается с его собственным и он просто говорит ему, глубоко глядя в глаза: - Просто, пожалуйста, не дайте делу дойти до суда, офицер. - Я просто полицейский, - отвечает он, ничего не обещая.

~*~

Через две недели в конце очередной службы, когда Гарри заканчивает точить свой карандаш, дуя на острый грифель, Лиам кидает перед его носом письменный отчет о прошедшем закрытом деле лондонского суда, а в его руке вещь, смутно похожая на политическое табло из городской газеты. Гарри как никогда самодоволен. - Я смотрю, тебе так хотелось его за решетку отправить, - потешно растягивает Стайлс, смотря на простой карандаш, вызывающий у него неотъемлемое желание посмотреть на него под разными световыми углами. - Да не бывает так, - через зубы отвечает Лиам. – Здание просто полно старинных вещей. - Ну и? - Гарри, это то же самое, если бы он сжег занавес в Опере! – подавленно заявляет офицер Пейн, изгибая брови. - Ах, опера! – напыщенно вздыхает Гарри, прикладывая ладонь к сердцу. – Ранило твое культурное сердце? - Ты просто не понимаешь! – возмущенно изрекает Лиам, опираясь на стол на вытянутых руках. Гарри выдыхает так, что его нос становится зрительно немного больше и под светом рыжеватой лампы над их головами словно длиннее. Его вьющиеся волосы окутывают его уши и падают на выглаженный воротник, и он встает так, будто собирается поприветствовать командира, приподнимая рукава завернутой черной рубашки. Он протягивает ладонь Лиаму, соблюдая уважение, и говорит дипломатичным голосом: - Рад был послушать то, что тебе так не нравится, что молодой парень, как Луи, отсудил заслуженные деньги для своего друга у Веллингтонской галереи, которая их обдурила, - Лиам аккуратно вложил свою ладонь. – Почему бы тебе не обратить внимания на человека, а не на трещину в полу дома Анны Франк. Этой ночью Гарри заматывает шарф вокруг шеи, застегивает пуговицы в петельки пальто так, чтобы не виднелась служебная форма, и идет на сеанс французского кино. В Лондоне, как он для себя открыл, показы идут дважды в неделю, летом желающих гораздо больше, чем осенью или весной, а зимой в неряшливый кинозал, вмещающий тридцать четыре места, ходит только Гарри и пару романтизирующих ночь писателей. Он совершенно не знает французского, помимо слов «Да» и «Нет». Но ему нравится, что его логическое мышление рисует собственный сюжет, совсем не выходя из фраз, сказанных актерами. Гарри забирается с ногами на сидение, немного раскидывая колени и упираясь локтями в боковые подлокотники, видя, что героиня Амели явно влюблена, но его поражает ее вычурная скромность. Возможно, их консьерж одинока, но Гарри думает, что она выгнала мужа. Ее сосед социофоб, но на самом деле он неизлечимо болен и талантлив. Ее возлюбленный ее мужская копия, но всего лишь полностью ее понимает, но собственная версия кажется Гарри такой вразумительной и интересной. Но когда он видит, как Амели представляет себе возвращение ее единственной любви в свой же дом, которая задевает шторы из бусинок, а ее фантазия оборачивается уличной кошкой, Гарри это буквально разбивает сердце схожестью.

~*~

Song\\James Vincent McMorrow – We Don't Eat - Офицер Стайлс! – вопит секретарь, и полицейскому так жалко, что на прошлогоднем корпоративе он не скормил ей отчет, когда они пили фанту с водкой из кубка с гербом Англии. - Я знаю! – тешит ее Стайлс. – Я знаю, у нас выезд! Когда случается что – то запредельно важное или вещь, которую сообщают по телефону как невероятно существенное, Лиам становится совершенно вынесенным из собственного тела. То, как быстро и сообща они собираются, получая пистолеты и вкладывая их в отсек в кожаном ремне, напоминает атмосферу сюжетом накаляющего боевика. Но Гарри любит незамедлительно переваривать драматизм во что – то расплавленное, как мягкий сыр, в крайнем случае, лично для себя. Он знает, что такое недостижимые мечты гораздо больше любого офицера, который сидел за тем столом, где в течение двух лет заканчивает свой день Гарри. Он знает, как перевязывать письма красной лентой и те письма, что написаны рукой живого, зеленой, и больше всего в жизни он знает, каково это – бежать, снося шаг. - Мы загнали его в самолет, сэр! – говорит охранник, и он кажется Сантой Клаусом с рождественских бутылок с колой, вышедшим, чтобы рассказать о сочельнике. - Он Вам не мышь, мистер охранник, - жалобно говорит Гарри, услышав, как Лиам давится кашлем от сильной простуды. – Его не нужно было загонять. Гарри стоит на занесенной снегом летной полосе, и его шарф сдувает сердитый декабрьский ветер, полы пальто бьет в разные стороны от того, что не все пуговицы в своих петельках, и его волосы приглажены его же рукой, что краснеет от колкого холода, и его крест на косточке ладони кажется еще более ярко выраженным. Часы на его руке показывают без пятнадцати двенадцать в рождественский сочельник, и его ноги скользят по затвердевшему льду, пока он не заходит в самолет, в котором даже не горит ни одна лампочка над местами, что в хвосте, что в начале. - Лиам, пожалуйста, тебе надо домой, - Гарри хватает его за руки, как только он кладет их на перила, с целью подняться в салон. - Дело же общее, не одному тебе перед Рождеством пахать, - отвечает он, поднимая остекленевшие глаза. - Давай домой, - улыбается офицер, дергая Лиама за щеку. – Серьёзно, дружище, будь от твоей болезни хоть какая – то польза. Гарри отталкивается коленями от ступенек самолетного крыла, махая широкой ладонью в сторону офицера Пейна, и заходит глубоко в неосвещенный салон, и только огни автострады и загородной местности с широкими фонарными столбами подают сумраку кусочки разбитого света. Ни одно место не отодвинуто, ни один бардачок не использован и в уборной нет человека, даже включатель не тронут. Гарри выключает ручной фонарик, засовывая в ремень и движется к бизнес - местам, сдвигая шторы друг к другу и открывая кабину пилота. Он чувствует запах карамели и обычного вымытого чехла для сидения, и кабина крупнее, чем обычно потому, что он может свободно развернуться, и Гарри только идет вперед, видя, как на левом месте пилота кто – то сидит. Полицейский просто присаживает на боковое справа. До того момента, как Гарри едва удерживался на ногах снаружи, он не обнаруживал, что снег струится с небес, охватывая нос самолета, широкие стекла и крылья, асфальт и крышу аэропорта. Он задумывается, что так проходит абсолютно все, чему не было уделено должной сердечности с его стороны. - Он всегда идет сильнее в сочельник, чем на само Рождество почему – то, - слева раздается голос сперва арестованного, после выигравшего суд и просто Луи. - Создается впечатление, что у меня не было времени заметить этого, - отвечает Гарри, и он чувствует, как взгляд шатена падает на него, будто для него это неожиданность. - Теперь ты здесь, - взгляд Луи - синий огонек, который коснулся языка девушки вместе с коктейлем в студенческие годы Гарри. Свитер цвета озерной воды на прилавке дорого магазина с черной кромкой у воротника. Растаявший лед, лежавший на вымокшей бирюзовой бумаге для вырезания. И все эти вещи имеют совершенно разные оттенки, но это то же самое, что и французское кино в понимании Гарри, - он видит в разном значении, когда смотрит напрямую. Они едут в отделение в тишине и перед этим Луи улыбается, буквально глядя искрящимися глазами на Санту в форме охранника с золотистым бейджиком на кармане с веселой пуговкой. Он подходит к нему, вынимая из кармана жестяную банку виноградной фанты, чем пугает мужчину, дарит ее и только говорит: - Счастливого Рождества, передайте привет Миссис Клаус! – и от него исходит обезоруживающее тепло. Кабинет Гарри иногда кажется ему коморкой с двумя письменными столами и не совсем высокими книжными полками, отданными под отчеты. Он пахнет картриджами для принтера, сточенными карандашами и стружкой, убранной в холм на краю широкого стола, одеколоном, въевшимся в загорелую кожу Гарри, кофейными зернами и запахом карамели, исходящим от Луи. Он сидит на стуле напротив Гарри, расставив руки на подлокотники так, будто собирается рассказать нечто забавное. Его темная челка не убрана наверх и даже не слоняется по лбу завитушкой, она неряшливо скошена в бок и Гарри видит едва секущиеся концы, что кажутся мягкими. Он как воробушек в пятнистом свитере и красными ладонями, застуженными скулами, что способны решать алгебраические выражения, и с улыбкой, дарящей Рождество напрямую не через календарь. Он кладет одну ногу на другую, дергая ступней, и Гарри просто мягко хохочет. - Зачем ты это сделал? – спрашивает он, склоняя голову к плечу. - Я буду честным, - вздергивает брови Томлинсон. – Я прилетел из Калифорнии и просто подумал, что люди не задумываются, как тяжела работа пилота. - Ты не собирался же, надеюсь, взлетать? - Разумеется, нет, - отрекается шатен. - Благослови тебя Боже, Луи, - выдыхает Гарри. - И я просто подождал, когда будет ночная смена, - продолжает молодой человек. – Я не знал, что Санта позовет главное отделение, я думал, что будет просто какой – то полицейский. - Я и есть полицейский, - говорит Стайлс так, будто с его груди сорвали удостоверение. Он убирает волосы назад, сглатывает и видит, как Луи поджимает губы, а кончики его рта имитируют улыбку. - Вы – офицер Стайлс, а не какой – то человек, я даже вас хорошо уже знаю, - открыто и по – доброму смеется Луи. - Если я не буду слышать у тебя официального тона, то будет ли это началом конца? – спрашивает Гарри, кусая верхнюю губу. - Не думаю, это, скорее, снижение напряженности между задержанным и офицером, - отрицает шатен. - Ты сам в порядке? – интересуется он, и бумага, на которой он вынужден сделать запись об аресте в ночь с сочельника на Рождество, перестает быть чем – то должным. - Я просто люблю аэропорты и аэродромы, и самолеты, - Луи произносит это таким образом, что Гарри узнает в нем некую часть Лиама, что влюблена в архитектуру. И он улыбается. - Это опасно, но я могу сделать звонок, как ложный вызов, - изрекает Стайлс. – И мне не придется просить кого – то из твоих родственников внести за тебя залог. - Слишком рискованно, - переживает Луи. Его брови искажаются, и он выпрямляется, выдыхая пару раз, будто пар из его рта – немые слова. – Большая ли это будет услуга? - Громадная, сейчас уже Рождество. - Минут тридцать назад было мое двадцатичетырехлетие, - кивает Томлинсон, будто это самая важная аргументация за его жизнь. Гарри смотрит на него неясным взглядом. Цвет его глаз похож на лоснящийся папоротник, а цвет его взгляда наполнен невнятностью, его зрачки расширены из – за устойчивого зрительного контакта и его глаза метаются к точкам с недалеким расстоянием друг от друга. Он чувствует, что, может, немного искрится, когда говорит: - Ты родился в Сочельник? - Я родился в Сочельник, - голос Луи такой вкрадчивый, и тон его голоса схож с тем, с коим он смотрит на что – то завораживающее. - С Днем рождения, - поздравляет Гарри и выходит так неловко, что резкость улыбки Луи натягивает его скулы. - С Рождеством, офицер Стайлс, - кивает он, кротко прикрыв глаза

~*~

Song\\One Direction – Night Changes Когда Гарри заявляют, что он просто офицер и за плечом его ничего больше, его сковывает желание кивнуть. От самого скальпа вдоль его позвоночника идет ощущение, что противостоять правде бессмысленно настолько, насколько можно обесценить государственный флаг. Он понимает это в очередной момент, когда они идут на дружеский вечер вместе с Лиамом и его женой, а Найл настолько подавлен знанием того, что не может выйти замуж за мясное рагу, что Гарри бестактно тоскливо, и все вокруг превращается в особую унылую аксиому дружеских походов, которую Гарри никогда не учтет из раза в раз. Над их головами блестят рыжим цветом торшеры, за окном стелется снег, подобно рождественской мишуре замирая на стеклах ресторана, и под пальцами чистое серебро в виде вилок для разных блюд. Но Гарри говорит, что хочет выйти, обещая вернуться. В этот момент Найл сглатывает жвачные пузыри из бокала с шампанским, и Софи прекращает твердить о вине, а Лиам потыкать, поэтому Гарри считает, что выбирает наилучший момент, чтобы дать сообразить, что ему неимоверно одиноко. Ресторан находится на другой стороне фонарного парка, а его конец завязывается веревкой у здания лондонского вокзала, там Гарри смотрит на часовню, прислонившись к белой панели старого ларька с продуктами быстрого приготовления. Может, он и был снаружи, но когда смотрел на горящие окна в высоких многоэтажек или на потухшие огни в зданиях старой планировки, или кротко мигающий свет в казармах, пристроенной к военной части возле часовни, он был и внутри, смотря вечерние каналы или играя в карты так тихо, чтобы командир не услышал. - Молодой человек, Вам нет восемнадцати, Вам следует пройти с нами, Вы арестованы, - говорит басистый голос позади Гарри и он шарахается так шумно, что каблук его сапог издает стук, а из рук выпадает бардовая упаковка сигарет. - Господин полицейский, мне двадцать пя-, – оборачивается офицер, и на его лице застывает смущенное выражение лица, сменяющееся в смятенное и его щеки так пылают от январского мороза, что он не заканчивает начатое. Это не офицер отделения, которого Гарри обязан знать. Это не охранник и не служащий солдат на посту, и даже если бы был, он был не сиял столь открыто и лучезарно, разбрасывая мягкие искорки от себя так, как умеет это Луи. На нем мятный, даже светлее, джинсовый жакет с клепками, который раскрыт, и ладони шатена спрятаны в карманы, черные джинсы обхватывают его ноги, а из – под джинсовой ткани жакета выглядывает светлая серая футболка. И Луи до боли улыбчивый, ясный как солнце в пасмурный октябрь, и такой радостный чужому испугу, что его скулы наверняка болят от улыбки. - Привет, - шепчет он и на его волосах тают снежинки. - Привет, - глухо отвечает Гарри. – Ты умеешь пугать и подделывать голоса. - Ты боишься быть задержанным? – уклончиво интересуется шатен, оставляя следы на девственном снеге. Ближе – больше. - Я, кажется, задержан пожизненно, - Луи вздергивает брови и на секунду это кажется нахальным, - ведь я полицейский, в конце концов. - Приятно видеть тебя вне рабочей формы, - подытоживает Томлинсон, кажется, все то, что караваном воет и метет в его застуженной голове. - Приятно ощущать себя вне рабочей формы, - Гарри готов поклясться, что между ними не больше семи разделяющих сантиметров, но Луи любит смотреть сквозь ресницы, опустив голову. – Ты вернулся откуда – то? - Был буквально в поезде и не в нем, - нейтрально слышится ответ, будучи деланно загадочным. – А ты? - Был не в ресторане не с игнорирующими меня друзьями, - сминает губы в единую полосу офицер, оглядываясь за Луи и обратно на него. - Минус на минус дает плюс? – смеется другой. - Математика когда – то была сексуальной, - подхватывает полицейский. – Возможно. - Хочу, чтобы ты рассказал мне про это, - тон Луи, будто переплетение неподдельного смеха и полной серьёзности, когда он, глядя в глаза Гарри, вздергивает бровями. Они заходят в здание вокзала, удушенное тишиной и словами прощания, пока нечто радостное и не обделенное ушло либо за поездом, либо за приехавшими людьми, утонувшими в приветствующих объятиях. Изнутри вокзал выглядит как одно из недооцененных чудес света, цветущее и одновременно изнемогающее от древней архитектуры, коей покрыты все стены и лестничные пролеты. Гарри просто идет за Луи, аккуратно нажимая на каждую ступень каблуком своих сапог. Просто идет так, как прошел бы тысячу семьсот девяносто две ступени к вершине Эйфелевой башни или дождался бы, пока бы самые глубокие моря не рассыпались в песок. Свет везде рыжий или медово – желтый, танцующий в волосах Луи и молодящий его так, будто офицер арестовывает шестнадцатилетнего школьника, а не инфантильного юношу. Серая площадь с изгибом вниз похожа на осушенный бассейн и выводит их к пирону с десятком лесин вверх, откуда можно увидеть каждого уходящего. Они стоят на возвышающимся, над напряженными путями, мосте, сместив локти на изодранные перила, и постепенно замерзают. - Я прихожу сюда, чтобы попрощаться или поприветствовать, - спустя долгие минуты безмолвия произносит Луи. – Я прохожу мимо, я слышу объявляющего и прибывшие поезда, и желаю лучшего, просто думая об этом. - Ты буквально стоишь рядом, но и сидишь в зале ожидания, - осознает Гарри, наклоняя голову к сложенным рукам. - И рядом, и так далеко, чтобы не принести разочарования. - Я понимаю, - шепчет Гарри. – Я хожу на каток за центральным парком. Когда кто – то падает, это становится наиболее трудным – скрыть то, что тебе больно и обидно. Я проезжаю мимо, говоря про себя: «Все в порядке, пробуй дальше, не волнуйся». - Без какой – либо на то осмысленности? – уточняет Луи, заглядывая полицейскому в глаза. - Разумеется, - улыбается Гарри. – Половину своей жизни я не ищу смысла ни в чем. Иногда, приходя домой, я думаю, что большинство выполненного было сделано неосознанно. - Я не психолог, но тебе вряд ли хочется что – нибудь менять, - уверенно заявляет Луи, зацепившись пальцами за перила и, выпрямив руки, раскачиваясь. - Если начать, то вряд ли можно прекратить без усилий. Взгляд Луи напоминает ленивые субботы, стихотворения Роберта Бернса, сахарную пудру на колечках из теста и предложение сбежать, глядя в никуда. Когда Гарри частично уверен, что хочет чего – то подобного, он понимает, что доволен тем, что есть – он офицер, у него есть свободные коньки и перед ним Луи, воплощающий Рождество. - Я хочу домой, - почти стыдливо пытается утаить он, и все его руки покрасневшие, а кожа стерта морозом. - Тебя подвести? Я могу сказать Лиаму, он обещал забрать всех, - начинает суетиться Гарри, рыская по карманам пальто. Луи смеется, выдыхая в шарф, и машет головой, отступая: - Я дойду, - обещает он. - Доброй ночи. - Доброй ночи, - последний выдох остается за Гарри.

~*~

Song\\James Bay – When We Were On Fire - Однажды он арестовал куличик из песка в детском саду и решил, что полиция – его призвание, - честно сказал Гарри, глядя в глаза задержанному и подавленному мужчине. И тот, неясно от чего, несдержанно засмеялся. - Ты клоун! – возразил Ник, взмахнув руками. - Ты, прости Господи, его задержал за то, что он взял пару змеек из детского аппарата со сладостями. - Я хотел заплатить за то, что украл! – вскрикнул мужчина. – Мы с сыном целый день в парке развлечений, Мистер полицейский, поймите меня. - Нет! – возмущенно зашипел Гримшоу. - Ты ему еще за тяжкое убийство желатиновой змеи дай десять лет, ее же, не пожевав, не проглотишь, - предложил свой исход из ситуации, Гарри бросил в кофе пару сахарков и звонко размешал жидкость ложкой, стуча серебром о керамические стенки чашки. - Откуда ты вообще взялся! – вспыльчиво гаркнул Ник, запуская пятерню в растрепанные волосы. - Из самой Преисподней, - кивнул Гарри, вздернув брови. – У них был плохой кофе, и я зашел к вам, а мистера Дикинсона просто отпусти. - Ты тут закон, я не пойму? - Я друг начальника главного отделения, - распето провозгласил кудрявый офицер. – Я не совсем подлый, чтобы на тебя стучать, но иногда меня пробивает. Секретари безмятежно жевали сэндвичи, разыгрывая пасьянс на рабочем месте. Полицейские, вернувшиеся с поста, накинулись на вазу с маленькими лакомствами, что стояла на столе возле бухгалтерии. Офицеры после допроса пропускали стопку под столами, вдыхая смятые бумаги после каждого тоста. Прокуроры алчно гордились отточенной речью по приезду из суда. А Гарри досаждал Нику Гримшоу, считая это неотъемлемой частью своего обеденного времени. Гарри заходит в их общий с Лиамом кабинет, попутно сглатывая остывшее кофе из чашки с надписью «Будь любим», которую он нагло забрал у сестры в прошлый День Благодарения. На его столе сидит Найл, болтая ногами, напротив него улыбается Лиам, а его щеки наливаются вишней. Гарри ставит чашку перед настольной лампой и подворачивается рукава, нахмурив брови: - Поведайте мне причину вашего веселья, милые, - приторно голосит он. - У нас в отделении был психолог, - с интригой отвечает Хоран. – Он провел какой – то тренинг с измерением пульса в трех состояниях: спокойствие, стресс или наоборот что – то желанное и полная расслабленность. - Ну? - У Лиама пульс при воспоминании о Софи вышел в сто пятнадцать ударов, - гордо ответил Найл, будто эти чувства пропитали его гончее тело. - Какая радость, - промямлил Гарри, смотря в глаза пристыженного Пейна. - Давай я тебе измерю? – Найл соскочил со стола и Стайлс, повернувшись в кресле, развернул руки ладонями вниз. - Думать о чем угодно? - О чем захочешь, закрой глаза и выдохни, - Найл приложил палец к месту, где сердцебиение отдавало легким стуком. – Семьдесят восемь. - У меня восемьдесят два, - прокомментировал Лиам. - Думай дальше о Софи, мы немного заняты, - послышался из – за спины Найла голос полицейского. - А теперь думай о стрессе или о чем – то очень хорошем, - подсказал Хоран, облокотившись о книжный стеллаж. Гарри знал, что Лиам сжался меж кипой распечатанных бумаг и кожаным креслом, плотно пододвинутым к деревянному столу. Знал взгляд, полный признанной вины и моления. Стайлс подумал о том, как его ногу прижало железной трубой два года назад в развалинах новостройки. Когда его и Лиама впервые направили на задержание, как напарников, Гарри думал, что это напоминало суровых американских сплоченных агентов. Его ногу прижало по вине Лиама. Когда железная балка слетала перед его глазами, Пейн толкнул его с пути в ее сторону, чтобы первым задержать убегающих правонарушителей. Он закричал, цепляясь за колено, и в ту же минуту хотел знать причину, по которой Лиам либо сделал это, либо не решился помочь. Гарри приоткрывает один глаз просто потому, что Пейн в упор смотрит на него. А затем закрывает снова, до сих пор не зная, простил ли он или все еще чувствует боль прямиком в травмированной голени. - Не отвлекайся, - предупреждает Найл. Хорошо. Гарри не знает, что можно вспомнить настолько трепетного, чтобы пульс ринулся к ста. В его голове мурлычет Дасти из родительского дома, спящая у свежевыглаженных вещей и неразгруженных чемоданов. Дешевые сигареты, не тлеющие гирлянды, «Красная, красная роза»*, усланный детворой каток и рельефные поля английских деревень, гольф с Десом, даже если он не понимает технологии этой игры. Джордан Бейкер*, калифорнийское солнце и французское неизвестное кино, но все это так слабо, что он на грани начинает выдумывать. Гарри осознает, что в середине зимы ему не достает весны. И даже если она так скоро, он представляет пустынный парк с искрящимся озером и цветущими деревьями, стая серебристых голубей бьется крыльями у его ног, и он чувствует пшено в своих руках всего на минуту, пока не поднимает глаза. Впереди бетонная бежевая плита, о которую разбиваются маленькие волны от проплывающей лодки, а руки держатся за поручень, у которого склонился Луи, замерев. Его волосы уложены так, как были, возможно, изначально до задержания в Веллингтонской галерее, и та же одежда обхватила все его тело. Он поднимает глаза с тенью улыбки и сердце Гарри от неожиданности ухает к стопам. - Сто двадцать пять, - говорит Найл, и офицер оторопело оторвал руку от подлокотника. - Так много? - интересуется Лиам, привставая из - за стола. - Обязательно измерять расслабленность? – в свою очередь спрашивает Гарри, неуверенно убирая вьющиеся пряди за уши. - В принципе, нет, - изрекает Найл. – Мое обеденное время поди и закончится, как только я приеду в отделение. - Позвоните тогда, если возникнут проблемы, - сообщает Стайлс, вытягивая ноги под столом и отставляя золотистую сувенирную статуэтку в сторону. - Хорошо, спасибо, - Найл жмет руку и Лиаму, и Гарри, а после прощается, выходя из кабинета. Тишина в комнате закупоривает даже прорези вентиляции, наседает на плечи офицера и жгутом перетягивает шею Пейна. Она затормаживает их движения, листы ускользают на пол от неловкости, а щеки Лиама горят летней зарей и он чешет щетинистый подбородок. - Гарри, послушай. Ты знаешь, что мне жаль, что в тот раз все так обернулось. - Все в порядке, Лиам, - отвечает Гарри. Моя нога не могла восстановиться в течение трех месяцев, и я хромал как с трудом выживший участник войны. - Прости меня. - Все в порядке, Лиам, - настойчиво доказывает кудрявый юноша, не отрываясь от заявлений. Будь ты мной, ты бы не простил.

~*~

Луи попадает в главное отделение еще около трех раз, не прикасаясь к маленьким цитрусовым леденцам на стенде у секретаря и даже не поднимая смелых глаз на других полицейских, снующих мимо, пока он ожидает в камере временного содержания. Он намеренно выпивает зеленые чаи в автоматах посреди торговых центров вблизи главного лондонского отделения, намеренно забирается на детские аттракционы и превышает скорость каждый раз, аккуратно пересекая сплошную. Как только маленькая коморка знакомых офицеров оказывается перед его глазами каждый раз, он обаятельно играет виноватого и сломленного собственным безрассудством, а после с ним ведет беседу лишь Гарри – спрашивает о семье, стаскивает из соседнего кабинета стерео – систему и рассказывает о том, как в свое время каждый офицер серьёзно опростоволосился и был на грани увольнения. - А ты? – Луи катается из бока в бок на его кожаном кресле, впадая в тоскливую дремоту и зная, что он вновь не стоит на учете. - Я не был, - отвечает Гарри, и его волосы блестят каштаном на фоне тусклой лампы. – Меня мало кто признает всерьёз, если я не на выезде. - Это твой полицейский бонус? – Луи охрипший, но пропитанный запахом лаванды и растворимого кофе. - Это мой личный бонус, - офицер задумывается, - персональный. Луи смотрит на него с полузакрытыми веками и с полузабытым ощущением ушедших праздников. Иногда Гарри кажется, что он улавливает его чувство обеспокоенности о том, что зима или весна – не долговечны, и у него нет права греть руки о красные новогодние стаканчики из кофейни или царапать лед на маленьком открытом катке. Луи чувствует весну, и Гарри кажется, что румянец на его очерченных скулах похож либо на хмельной, либо на цветущий. А затем пошел незамедлительный полицейский кипишь, при котором число арестов и задержаний снижалось, как понижается зрение – с ощущением, что скоро все станет только хуже. Утвердились постоянные выезды в суды и присутствие при даче показаний, логическое отслеживание затруднительного и непонятного, с лиц полицейских слезала уверенность, а с языка – острота. - Лиам, я не хочу сейчас, - свалившись в собственное кресло, пробормотал Гарри. Офицер Пейн подобно псу держал две кружки с дымящимся дешевым чаем и смотрел на коллегу неподобающе жалостливо. - С тобой мы выпьем, старина, - заулыбался Лиам, чокаясь сам с собой, - за счастье прежних дней. - С каких пор ты цитируешь Роберта Бернса? – расцвел Стайлс, подымаясь корпусом к столу. - Ты любишь его, - уверенно заявляет тот. – Все то, что мы любим, делает нас менее обозленными или вовсе возвращает к жизни. - Как Софи? – сразу встречает его вопросом Гарри, глядя на Лиама снизу вверх и покусывая обветренные губы. - Мы живем уже здесь, - выдыхает полицейский. – Я засыпаю в гостевой комнате, чревато плохому сну, если я разбужу ее. - Ты можешь просить отпускать тебя раньше или я посижу за тебя, - предлагает кудрявый юноша. – Меня никто не встречает дома. А ты нужен ей. - Ты уверен? – Я в долгу перед тобой. - Абсолютно, - Хорошо, Лиам, хорошо. Время близится к обеденному в ту секунду, когда Найл ожидает обоих офицеров в их кабинете, топчась ногами у разбросанных листов и изредка поглядывая в сторону Луи, разминающего спину в кресле Гарри. Найл обеспокоенный и встревоженный, его пальцы подрагивают, как при виде резкого склона снежной горы на лыжном курорте, а брови Луи выгнуты и он кажется до безобразия успокоенным, хоть и думают они об идентичных вещах. Гарри озвучивает их, когда заходит в кабинет в надежде на спасение от политической суеты: - Вы так не вовремя, аресты теперь совершают мелкие отделения, - выдыхает он. – Мы занимаемся особо тяжкими преступлениями. - Он попросил приехать сюда, - слабо отвечает Найл, уходя к двери. – Я делаю это из того помысла, что он – наш друг и делает это нарочно. - У вас, как стоя буквально на лаве, - шепчет Луи. - У меня общее совещание, - тревожно заявляет Гарри и Томлинсон привстает, ровняясь с ним плечом. – Кого – то будут увольнять. - Твои дела оказались в проигрыше? – удивленно спросил Луи, глядя в утомленные глаза полицейского. - Нет, - он отвечает тихо. – У других – да. Ты останешься? - Да, - незамедлительно и пылко откликается шатен. – Да, я буду здесь. Song\\Hozier – Work Song Их лица мгновенно осунулись, стоило Мистеру Маги шагнуть в общий коридор. Лиам скрепил пальцы, а мыши отделения молились за долгий срок службы, секретари закусили внутренние стороны щек и лишь Гарри без излишнего нервоза закрыл глаза. Маги стал истошно ронять слова в крике, будто они не имели своего места в спокойном монологе. Казалось, весь пол растекался в той желчи, что шла в личное дело каждому не справившемуся. Он увольняет Тейлор первой, а Кендалл оставляет на горячей точке середины, где отчитывает каждый недостаток, выявившейся в процессе работы. Он, опираясь о стенд, выплевывает: - Можешь сворачиваться, Эд, тебе тут не место, - Гарри раскрывает глаза мгновенно. - Будешь пасти аферистов под руководством ирландцев. Однажды в армии было необходимо присутствие персонального психолога, который разъяснял им, что летальный исход из - за трудностей только обесчестит их. Тогда Джордж, сосед по ближней койке Гарри, глядя ей в лицо, сказал: «Можешь молчать с этих пор, слово «обесчестит» не относится ко всем тем, кто не выдержал». Разумеется, Гарри осознавал и тогда, и сейчас, что он был сугубо недоволен всеми теми, кого нашли в петле, но Лиам напоминал Джорджа, когда задели Найла. Офицер Пейн был готов закатать рукава, но Стайлс сказал громче жестов: - Да пошел ты, Маги. Это было так громко, что вздох казался упавшей бетонной стеной. - Прошу прощения, полевая мышь Стайлс? - нахмурился руководитель, скрепя ладони. - Не строй из себя хищника, - шикнул офицер. - Не с меня сдирали звания и не гнали присматривать за полицейскими. - Так ты желаешь попробовать, я смотрю? - заулыбался старик, потирая вспотевшие ладони. Эд перед Гарри изумленно таращился на каждого и остановил свой взгляд на его сидящей фигуре. - У меня два выигранных дела из трех, Маги, - аргументировал свою устойчивую планку полицейский. - Мне противно от самого себя, когда я хвалюсь. - Ты сам противен, ты не думал? - затвердел руководитель. Гарри почувствовал, даже не глядя, как тело Луи плотно прислонилось к закрытой двери его кабинета. - Сегодня я старался выглядеть как вы, - сотрудники проглотили острые языки, даже не запивая. - Я не хочу быть офицером, если тебя поставили к нам в главное отделение Лондона. - Ты будешь никем, - зашелестел Маги сквозь зубы. - Я, прежде всего, останусь собой, - голос Гарри даже не попытался дрогнуть. - Мне без разницы - в форме или без. Он вынул из пиджака жетон, положив его перед всеми собравшимися на кофейный стол в центре холла. Лиам тянул его за пояс пальто и Гарри вдохнул весь тот воздух, наполненный напряжением, не разрешая себе повернуться к нему и будучи уверенным в том, что делает, посмотрел в лицо покрасневшего от ярости Маги. - В твоем кабинете арестованный, - крикнул он, и Луи задохнулся, Гарри стиснул ладони. - Он ложно - задержанный. - Как и все те разы, которые ты его отпускал, так ведь? - разговор с Маги был похож на американский футбол потому, что досаждал, но исход был неизбежен. - У него не было ничего тяжкого, мы проигрываем дела, когда сосредотачиваемся на людях, что крадут по одной сладости из автоматов, - в холле выдохнул Ник Гримшоу - следующий на увольнение. - Арестуй его и направь в суд, - скомандовал Мистер Маги. Гарри исказил лицо гримасой недопонимая, склонив голову слегка вбок. Ему казалось, что не сделай он этого сейчас - кто - либо другой из дворовых псов Маги прижмет худое тело Луи к столу, заводя руки за спину и обрекая его на длительное дело в суде, которое помотает его долгие месяцы. Однако Гарри опустил взгляд на снятый жетон, улыбнулся и слащавость растеклась по его губам. Он ясно осознавал, что никакой тяжести в поступках Луи не существовало. - Я больше не полицейский и не ношу жетон у сердца, - указал он на стол. - Мой ответ: нет. - Давайте, милые, арестуйте задержанного и никто не будет уволен! - с укусом подлости закричал руководитель, взмахивая руками. Это было не финальной речью на выпускном, не первым шагом по утренней росе и не впервые услышанным кличем птиц - все это вызывает незримый восторг. Гарри пробивает одна единственная дрожь, когда каждый, кого он знал, сдирает свои полицейские жетоны и притаившиеся струсившие замерли в углу, не решаясь раскрыть дверь его кабинета. - Либо ни одного ценного, либо ты уходишь, - заявляет Лиам с превосходной гордыней. Гарри думает, что Софи восхищается уверенным в себе Пейном.

~*~

Song\\James Bay – Running Впервые они говорят об этом в то утро, когда Гарри проснулся с осевшей озабоченностью на каждой ощущаемой конечности. Его кровать большая и бездомная, укрытая холодом и порядочностью, застеленная белым хлопковым одеялом, в котором путаются его до безобразия замерзшие ноги. Он чувствует, как зима замедляет шаг, но Лондон все еще озябший и под инеем. И Гарри кажется, что ему хочется стать совершенно другим человеком. Он решает все в единую минуту, не давая себе права передумать. Ему все еще кажется, что он старый и добрый магазин C&A*, который малыми шагами уходит вслед зиме с торговой улицы из – за конкуренции с западом. Но возвращаясь в главное отделение в январскую пятницу, Гарри нравится ощущение того, что он здесь в последний раз. Лиам все еще на выезде в тот момент, когда офицер звонит Луи, пытаясь найти помощь у него с уборкой у него в кабинете. Луи говорит да. - Зейн постоянно носится с каким – то художниками, - хохочет он, взмахивая руками и, по сути, ничем не помогая. - Он же сам художник, они наверняка обмениваются опытом, - утверждает Гарри, перетаскивая пыльные книги в бежевую коробку. - Что – то из разряда: какой краски мне лучше надышаться, чтобы написать вторые Подсолнухи Ван Гога? – интересуется Томлинсон. - Ты такой скептичный, - заверяет его офицер, пытливо улыбаясь и поднимая осуждающий взгляд, больше полный саркастичности. - Я всегда один на его выставках, - словно не веря, сказал Луи. – Он иногда забывает, что мне тоже тяжело собирать всех зрителей или искать его, когда он просто шатается без дела. - Ты не поверишь или посчитаешь грубым, если я скажу, что он просто своеобразный. - Я пришел к этому выводу сам, - улыбнулся шатен. – Он творческий и ему не найти своего места. - Лиам другой, к слову, - добавил Гарри. – Если люди находятся себе пару или что – то в этом роде, то он чувствует себя преданным. К тому же, он так прирос здесь. - Серьёзно? – выдохнул Луи. - Серьёзно, - кивает офицер. – Он не кажется эгоистичным, но порой он не знает, что говорит. - Они бы с Зейном никогда не нашли компромисса, - так уверенно заговорил Луи, присаживаясь на рабочий стол. - Кто знает, минус на минус дает плюс. Луи улыбается. - Как думаешь, ты минус или плюс? - Я не поддаюсь математике, - честно ответил Стайлс, прислонясь бедром справа от студента и упаковывая рамку с фотографией Нью – Йорка. – Организованность не совсем для меня является точностью. - Ох, офицеры, - взмахнул ладонью другой, издеваясь. – Ты одна из поэм Бернса? - Не говори о нем, если не читал о розе, - предупреждает Гарри, но выходит не совсем угрожающе. - Любовь моя – красная роза! – вскрикивает Луи. И его голос такой чистый, звенящий и напоминает апрельскую капель, что Гарри вынужден приложить ладонь к его рту, но, не удерживаясь, он томно смеется. - Что летней порой родилась, - выдавливает он. - Любовь моя – муза и греза, - Луи чувствует, как бедра Гарри касаются его сдвинутых колен, а руки по обе стороны от пояса его пальто. Его кудри готовы коснуться плеч Томлинсона, чьи руки подобно шлейфу запаха от кофейных зерен оборачиваются возле его шеи, цепляясь за вьющиеся локоны. - Что песнею отозвалась.

~*~

Song\\James Bay – Need The Sun To Break Когда календарь проносится за девятнадцатое число, а рождественская утварь горит менее ярко и дети перестают прыгать на колени к Санте из торговых центров, мир кажется утонувшим в рутине. Каток пустеет с каждым днем и ему не приходится рассматривать людей, сбивающихся с шага, или путаться в завязи гирлянд, привязанных с мелким столбцами с английским флагом. В ту ночь, когда каток открыт в свою последнюю смену, Гарри наматывает двадцать кругов, раскачиваясь при каждом скольжении. Возле углового магазина с цветами девятнадцатилетние последователи инди – рок индустрии устраивают живое выступление, подмахивая танцем и стуча пальцами по основанию акустических гитар. Когда Гарри видит их, он понимает, что мог быть кем угодно. Он мог пойти на музыкальные курсы или остаться подрабатывающим в пекарне. Не уйти на службу, не уехать в пригород Питсбурга, чтобы пройти военное обучение. Не увидеть пыльную злость Афганистана и пятилетку с солдатами, умирающими от душащего зноя. Не надеть жетон и не держать в руке флягу. Он мог быть фотографом или владельцем маленькой кофейни на Оксфордской улице. Он мог учиться и любить в нужное время. Жениться или поцеловаться под омелой. Ему было так важно вовремя сойти с одного берега на другой, и как только долговязый длинноволосый брюнет в шляпе и с худыми кистями рук прекращает стискивать гриф гитары под окном с цветущей орхидеей, Гарри чувствует, что сможет это сделать в будущем, которого не планировал, будучи полицейским. В эту ночь Луи признается Зейну, что коснулся любви.

~*~

Song\\Oh Wonder – Shark Гарри встречает Малика на следующей неделе, когда он точно знает, что через пару дней наступит февраль. Его история не такая красивая и сам он следовал за дорогой, ведущей к французскому кинотеатру, но Малик раскрывает глаза и выпускает дым от зажженной сигареты в сторону, говорит: - Ты такой английский и высокий, - Гарри глухо смеется. Из – за потрескавшейся красной двери выходит Луи, поправляя набитый рюкзак и стучит по плечу пакистанца, не поднимая взгляда и думая, что Зейн снова остановился поговорить с доброжелательным критиком. Брови Гарри мягко изгибаются, будто мимолетные пересечения заставляют его чувствовать больше облегчение, чем озабоченность. - А Зейн меня знает, - дразнит он и Луи заливисто смеется, поднимая взгляд. Французское кино для Гарри, как букет экзотических цветов, которые не успели внести в энциклопедию или вознести во внешнем виде. Но когда Луи говорит, что знает французский, Гарри кажется, что ему предлагают купить оранжерею. Томлинсон прощается с Зейном, чтобы снять вязаную шапку и причесать вымытые волосы вбок, ссылаясь на то, что в кино иначе не идут – либо ты приятен и опрятен, либо не покупай попкорн. Они сидят на девятом ряду, закинув ноги на передние сидения и чувствуя, как накаляются макушки голов вежливых снобов позади них. Фильм начинается с той же музыки, что, казалось, звучала в «Амели» и Гарри озвучивает свои подозрения, на что Луи пихает его в бок и утверждает, что это любительская экранизация «Хаоса из Звезд». Гарри смотрит внимательно, будто искреннее осознает, что из слов ему не будет ничего ясно, главное – увидеть. Бывший офицер думает, что фильм крутится вокруг помощника президента, а Луи извиняется за то, что фильм не является экранизацией. Французские режиссеры заимствуют фразы из книги и, возможно, шатен нашел бы шанс возмутиться, но его поглощает языковой интерес. Буквально к середине Гарри оказывает прав – Бистье был на стороне президента, но влюбился в не государственную женщину. Под конец они сидят вместе впритык к сидениями впереди, скрепив ладони в замок и не успевая взглядом следить за колкой ситуацией в сюжете. Кадры сменяются один за другим: вот Бистье влюбляется в Шерил, вот она выступает на митингах и процессиях, будучи недовольной страной. Вот она осуждает правительство, говоря, что Франция – место, где она росла, а не где она умрет. Луи разваливается на кресле, такой расстроенный и мятый, и Гарри тайком шепчет ему: - Переведи, пожалуйста, - в Томлинсоне снова поднимается легкий интерес. Плечо кудрявого ровня плечу шатена. У Луи щетинистый подбородок и тень от Шерил на экране бессовестно отбрасывает лоскуты на его впалые ключицы, и бездонные потемневшие глаза. Его ладони широкие, а кисти рук – тонкие. Его плечо смещается вбок прямиком к Гарри, а взгляд трепещет беспорочностью. - Я не падаю в любовь с тобой*. Я вхожу в неё, с моими широко открытыми глазами, выбирая делать каждый шаг по пути, - Бистье говорит медленно, а Луи – тихо. - Я верю в судьбу и предназначение, но я также верю, что мы предназначены делать только те вещи, которые мы в любом случае выберем. И я выберу тебя, в сотне жизней, в сотни слов, в любой версии действительности, я найду и выберу тебя. Тонкие губы, как кажется Гарри, похожи на робость в своем прямом значении. Дрожанье ресниц и блеск блика, плывущего меж радужкой желтого и аквамаринового, кажутся слишком ошибочно красивыми для осязания, а то, что скулы не имеют шанса на порез, – нечестно. Луи выдыхает и все это видится так, будто он был с Гарри каждый его двадцать пятый день рождения. Никто не знал, что мебельные магазины, в самом деле, работают в без десяти второго ночи. Им обоим кажется, что охранник с бейджиком «Маркус» всего лишь запоздало либо открыл магазин, либо запамятовал закрыть и вовсе. Гарри ощущает себя Бистье, покинувшим службу у президента, и Луи, мельтешащий вслед тени от настольных ламп по длинному коридору, кажется Шерил, что шла удивительно легкой походкой. Их шарфы свисают с каждого бока крупной кровати в дальнем отделе дорогостоящих спален, а ноги врезаются ступнями в белый деревянный подлокотник. Потолок выкрашен в белый, и воплощает безгранную утопию, от чего Гарри становится невыносимо тоскливо, а Луи насвистывает старую танцевальную мелодию. - Я хочу быть там, где всегда буду чувствовать себя так же, - говорит он, - будто я не должен спешить. - И ты здесь, - изрекает Гарри, поворачиваясь так, что его щека касается белой хлопковой простыни. - И я здесь, - вторит Луи. Желание повесить омелу над собою возрастает у Гарри в разы больше.

~*~

Двадцать пятого декабря Лиам признается, что скучает. Софи хочет выпить с Гарри по бокалу белого вина и поговорить о том, что они всегда скрывают от ее супруга, даже если Стайлс считает белое вино похожим на шампанское. Найл сказывает, что выплакал все салфетки из – под блюд из куриного ресторана и для Гарри это более, чем искренне. Эд звонит и благодарит, говоря, что без кудрявого полицейского отделение осталось напряженным и солдафонским. А Луи оставляет за собой запах сигарет и мяты – это кажется большим, чем нужно. Под конец января он предлагает Пейнам в составе Хорана, Малика и Томлинсона прийти к нему для запоздалого праздничного ужина. Они фаршируют индейку вместе с Лиамом, позируя в фартуках для личной фотографии в их маленький дружеский архив. Зейн закрашивает трещину на полу от таскания шкафа из комнаты в комнату, а Луи подает ему кисточки и держит баночку с чистой водой, пока Найл катается в носках по вычищенному полу в гостиной, скользя по доскам и сталкиваясь с дверным косяком. Гарри смывает соус с рук, оттирая специи, а Луи заходит для того, чтобы прополоскать кисти. Он сутулится, смотря, как коричневые линии ускользают в раковину, а после поднимает взгляд на Гарри, одетого в забавную расписную рубашку, чьи концы он ненавязчиво завязал у пояса брюк. Вьющиеся локоны путаются в хвосте, а складка между брови пролегла от усердия и Луи слабо улыбается, ловя взгляд в ответ. - Привет, - шепчет он, разворачиваясь обратно в гостиную. - Привет, - тихо смеется другой, выключая кран, и слив перестает жадно поглощать отфильтрованную воду. Столовая у Гарри небольшая и снует калифорнийской тайной теплотой, когда они составляют белые стулья с обивкой к белому деревянному столу. Луи обхватывает пальцами бутылку немецкого пива и, кажется, ни разу не отпивая, пока остальные короткими глотками опустошают ажурные бокалы с шампанским или розовым вином. Он клюет индейку, что – то помешивая с овощами, как делает и Гарри, потому что они не чувствуют голода, их ноги соприкасаются замершими ступнями и это отрезвляет. Когда они, смотря друг на друга, задувают свечи или перекидываются влажными салфетками или горохом с тарелки, который оба не любят, Лиам случайно упоминает то, что его повысили. Луи теряется, а Зейн прижимисто глотает пиво, не догадываясь о последующих словах Гарри. Тот, улыбчиво отставив бокал, укладывает подбородок на сложенные ладони. - Поздравляю, Ли, - говорит он. – Будешь помогать мне с арендной платой. Song\\James Blunt – Same Mistake Время течет, как кровь по венам, только не леденея. К двенадцати вдоль гостиной сонно проносится голос английской певицы из тридцатых, твердящая о том, что необходимо влюбиться. И Софи утопает в обезоруживающем шарме Лиама, прислонясь телом к его груди и вяло переставляя ноги, будто танец – последняя проблемная задача. Найл наигрывает Джеймса Бланта, а Зейн завывает слабым голосом, как душит холод тепло. Гарри так удобно у оперения барной стойки, что он готов примерзнуть этой зимой в первый раз, а Луи молчаливо стоит рядом и его ладони греются в карманах спортивной толстовки, накинутой на его плечи. - Спасибо Господи, он не вспоминал задержания, - выдохнул Гарри. - Спасибо Господи, ты так держался, - шепнул Луи. - Я представлял тебя на психологическом тесте, - вырывается у брюнета. - Бистье не говорил такого в фильме, я цитировал книгу, - сознается шатен. - Я до истощения люблю твой голос, - продолжает один. - Дай мир мне право обвести каждое твое тату. - Я согласен на военную карьеру, если ты согласишься быть частью моего дома. - Я хочу знать, что смогу дать все, что будет тебе нужно. - Я хочу читать Бернса с тобой. - Хочу переводить тебе все французские фильмы, которые ты захочешь понять. - Хочу сталкиваться с твоим холодным телом. - Хочу желать тебя. - Я хочу поцеловать тебя. - Ты можешь. Марк Леви как - то раз написал, что слыша, как колотится сердце в груди, он подумал, что от поцелуев, возможно, умирают. Гарри не знал, наполнены ли губы Луи ядом или его любимым шотландским вином, не знал, теплы ли или холодны его пальцы, и не знал, насколько ему придется наклониться, чтобы встретить его посередине. Это просто случилось. Глаза Луи искрились чертовски неподдельным серебром, а ресницы трепетали, как книжные листы при перевороте. Его, не выдающаяся широтой, ладонь накрыла затылок высокого, зарываясь кончиками в тягучие кудри, пока губы столкнулись с другими, и от жеста обдало стопами хитрой дрожи. Руки Гарри накрыли бока Луи, а воздух сам забрался глубоко в легкие от неожиданности, пока румянец цвел как сирень. Вкус нужды застыл на их губах до тех пор, пока они не поалели, а Луи не уткнулся носом в едва выпирающую скулу Гарри, вдыхая буквальное ощущение желания.

~*~

Song\\James Blunt – When I Find Love Again Вскоре они все стали прощаться. За ними уходило хмельное настроение и жар, и ожидание, а как только у двери оказался Луи, Гарри затрепетал, пьяно улыбаясь. Томлинсон снисходительно хлопнул ладонью по его плечу, играя на безобидную дружескую публику и выходя на лестничный пролет. Офицеры в его казарме не раз говорили, что дай Господь им встретить любовь, пока они опять и опять проходили сквозь дрожащие пески. Он помнил, как отрекся от этого и одинокий он, и женатый Джордж, и теперь, склонившись над кухонным столом, он смеялся безумно и счастливо от собственной ошибочной глупости. Выпутав резинку из вьющихся волос, он услышал стук. Любовь вернулась. Луи - это воробей в ушедшем декабре, усланный Рождеством и песочным печеньем, знающий право и английский словарь остроумных ответов, одетый в серую футболку и джинсовый жакет, с медовыми волосами и горящими глубокими глазами. Глубже цвета его глаз только их встречный поцелуй, когда губы все еще болят, а ноги обхватывают чужие бедра, спиной врезаясь в часть дверной рамы. Гарри смотрит на него меньше секунды, находясь на расстоянии меньше миллиметра везде: губы, руки и бедра - все это так тесно касается друг друга, будто так было изречено. Луи говорит лишь: «Все хорошо, это я» так искренне, касаясь мелкими ладонями впалых щек солдата, будто Гарри знал его до Веллингтонской галереи. Луи смотрит на него так, как ему всегда хотелось - с полным желанием и без опасения, представляя, как блики гирлянды бьются сквозь каштановые локоны, а глаза сияют безграничным праздником. Он целует его снова, как ему всегда хотелось, - медленно, нежно и с ощущением атрофированных легких. Тело Гарри усыпано золотистым и почти медовым, с татуировками и родимыми пятнами, с линией волосков, уходящих за границы пояса черных джинсов. А руки Луи движутся вдоль всего, касаясь напряженных рук, как только он, лежа под ним, чувствует его вес. Вбок к широкой груди, вдоль ласточек и вниз к подтянутому золотистому торсу с вычурной бабочкой, и Гарри говорит: - Это моль. Луи смеется, а ладони накрывают листья папоротника и у обоих затягивается узел не возврата. Томлинсон приподнимает голову с подушки, касаясь губами тонкой линии соединения шеи и плеч, а его рука покоится на шее Гарри, который ненамеренно совершает легкий выпад вперед и у обоих замирает потребность дышать. Когда они оказываются кожа к коже, а тело Луи дугой приподнимается над смятой периной, пока его губы до несправедливости красиво раскрыты и через рот выскользают глухие вздохи, Гарри ловит один из них быстрым поцелуем, а его спина исцарапана полосами и капли пота катятся к спинным ямочкам. Ладони Луи обвивают его руки, а его губы взамен не оставляют живого места на открытой шее. Они понимают друг друга, как только встречаются взглядом и одновременно склоняют головы - Луи на мятые подушки, а Гарри - назад.

~*~

Ровно на седьмой день недели у Гарри создается впечатление, что есть потребность в том, чтобы обезвоживать их или обесточить, или отцепить друг от друга, не давая возможности хотя бы встретиться взглядами. Сквозь неделю Гарри знает, как меняется оттенок в глазах Луи, уходя от светло - голубого до аквамаринового, чернея к синему и поблескивая серебристым. Что он делает, когда заинтересован, смущен, полон желания и податливости, когда влюблен. Бывший полицейский знает то, что не поддается объяснению - то, как они слушают друг друга. Луи - громкий. Он умеет быть настойчивым, когда целует, и развязным, когда выгибает бровь. Он умеет любить, когда смотрит в глаза, и способен верить, когда Гарри говорит: - Переезжай ко мне. Они лежат на взъерошенной постели, смутно напоминающей кровать. Их накрыла лишь простыня, Луи прислонился затылком к плечу кудрявого, а тот нашел ладонью колено шатена, как только он неосознанно положил ее на его вытянутые ноги. Его грудь перестала вздыматься пару минут назад, а будущее намекает им двоим, что существует иные потребности, помимо постоянного телесного контакта. - Я мог бы высказаться красиво, - отвечает он осипшим голосом, - но я просто, черт возьми, влюблен в тебя. - Это твое «да»? - посмеивается Стайлс. - Это мое «Я не так глуп, чтобы сказать нет. Конечно, да», - он кричит на ухо Гарри еще несколько раз «Да, да, да», прежде чем тот его целует.

~*~

Song\\Yann Tiersen – La Valse D'Amelie Когда Гарри стоял посреди улицы, рассматривая горящие окна, он был и снаружи, и внутри. Как только пришла его череда иметь за плечом то, от чего горит свет в окнах, он подумал, что ему действительно нет нужды в посторонних глазах. Ему не требовалось больше быть снаружи.