Солдатам, что дошли до наших берегов

Похоже, его сегодняшний спутник, Ансгар, был уже пьян, и сам Джон тоже чувствовал себя захмелевшим, хоть выпил не так уж и много. В офицерском клубе было душно, сигаретный смог висел под потолком седым облаком, расстроенные инструменты оркестра гремели, точно ад. Джону казалось, что он в окопе: трио скрипок выло, срываясь на отчаянный визг, а барабан с тубой издавали низкий гул — и вместе все это вовсе не складывалось в веселый мотив. За столиками смеялись, пили и снова смеялись, как если бы в целом мире не было ничего страшнее паршивого вина. — Я хочу танцевать, — сказал Ансгар почти без акцента, как если бы учил язык заранее, не в спешке, как другие. Джон не знал, настоящее ли его имя, но оно удивительно подходило этому крепкому, хорошо сложенному омеге, наводившему на мысли о фривольных открытках, которые так обильно печатались в Мангеймской Империи для ее солдат, а потом переходили в руки солдат Альянса. — Мы будем танцевать? — Будем, но не здесь, — Джон затянулся сигаретой, почти догоревшей до пальцев, а потом бросил окурок на пол и затоптал каблуком, поднимаясь с места. — Хочу потанцевать с тобой там, где есть кровать. Нам отдали старую гостиницу в конце квартала. Ты ведь за этим сюда пришел? Ансгар молча улыбнулся и кивнул. Он выглядел шикарно, даже сейчас, хотя нетрудно было заметить, что за последние месяцы он похудел: его костюм был хорошо пошит, но не подогнан по фигуре, великоват — как сын портного, Джон понимал в таких вещах. Джон хотел спросить, почему Ансгар не захотел защищать Мангеймскую Империю с оружием в руках, ведь мог бы — сильный мужчина, с широкой костью, мощными плечами, Джон не раз видел в мангеймских войсках альф куда более хрупких и тонких. Конечно, омег не призывали, но многие шли добровольцами. Как Клайв, например, но думать о нем Джон сейчас не хотел. После клуба ночной воздух казался приятно освежающим, Джон остановился на пару минут, чтобы просто подышать, прежде чем отправляться к гостинице, где их расквартировали. Ему нравилась возможность никуда не спешить, пришедшая, кажется, впервые с начала войны. Потом он похлопал Ансгара по плечу, чуть подталкивая его вперед — Джон не собирался поворачиваться к мангеймцу спиной, пусть даже тот не собирался на него нападать. Город не спал, он выглядел затаившимися, окна смотрели недобро, как если бы за каждым из них прятался снайпер. Джон, как и многие, понимал: сейчас местные улыбаются чужим солдатам, кормят их, делятся кровом, одинокие омеги приходят в офицерские клубы, но если дать слабину, они тут же перережут глотки всем чужакам, втоптавшим в грязь военную славу Мангеймской Империи. Но, поднимаясь по узкой гостиничной лестнице, Джон не думал ни о войне, ни о победе. Он слишком давно ни с кем не спал, от запаха омеги чуть кружилась голова, и все, чего он хотел — это войти к себе, повалить Ансгара на кровать и забыть до рассвета обо всех смертях, которые довелось повидать. Он не стал включать свет или запирать дверь, просто прикрыл ее, сначала учтиво пропустив Ансгара вперед. — Думаю, ты захочешь получить что-нибудь из офицерского пайка. В знак моей благодарности. — Разумеется. Я именно за этим сюда и пришел, — ответил Ансгар тоном, равнодушным до отвратительного. Он снял пиджак, накинул его на спинку стула и начал торопливо расстегивать жилетные пуговицы. Джон не торопился раздеться, просто наблюдал. — Хорошо, тогда позже я решу, чего ты заслуживаешь. Джон забыл, как разговаривают с омегами, и не знал, стоит ли разговаривать с таким, как Ансгар, или лучше побольше молчать. Оставив на стуле жилет и рубашку, Ансгар подошел к окну. В ярком лунном свете он выглядел совсем бледным, но это не делало его хоть сколько-нибудь непривлекательным. При первом взгляде на него, еще в клубе, Джон предположил, что Ансгар крепкий, голубоглазый, русоволосый и похож на небесного воина из северных легенд — и предчувствия оказались верны: мускулистый, гладкокожий, с розовыми сосками, Ансгар точно сошел с одной из картин, которыми мангеймские живописцы так любили славить свои мифы. — Большинство омег сейчас тощие, — Джон прикоснулся ладонью к его груди, — а ты красивый. — Красота — единственное, что у меня есть, — холодно ответил Ансгар. — И, заодно, единственное, что осталось от прежних времен. Он отступил на шаг и, расстегнув ремень, скинул брюки вместе с бельем. У него была светлая, будто никогда не видевшая солнца кожа; полоска лунного света легла на созвездие из трех родинок на его левом бедре. — Мне всегда нравилось быть красивым. Я даже ребенка из-за этого заводить не хотел, чтобы себя не попортить, — Ансгар усмехнулся, но Джон успел заметить, как лицо его исказилось, словно от боли. — Обещал своему Дирку, что рожу ему сынишку, когда он вернется ко мне с победой, а пока говорил — уже сочинял отговорки. — Дирк — твой муж? — Уже не считается мужем, я думаю. Пропал без вести, признан погибшим. Джон вспомнил свой последний разговор с Клайвом. Клайв, в отличие от Ансгара и ему подобных, записался добровольцем, его определили в санитарный корпус, письма друг другу вечно терялись; в конце концов, о смерти Клайва Джон узнал через третьи руки, все никак не мог поверить, думал: как же так, обручились же уже, хотели повенчаться, как все кончится. Потом он разве что не лез нарочно под пули, а позже все прошло, сгладилось, ничего не осталось. Даже лицо Клайва Джон начал забывать: иногда доставал его фотографию, смотрел на ее и с трудом узнавал черты лица, не мог вспомнить ни голоса, ни слов. Все прошлое прогорело до конца, осталось только посыпанное пеплом настоящее. — И хватит разговоров на сегодня, — добавил Ансгар. Подавшись вперед, он поцеловал Джона в губы. Равнодушно и холодно, но это было лучше, чем ничего.