Без названия

Еще даже не рассвело, а мальчишки уже, все как один, стояли у входа в Лабиринт. Они ждали. Старались не надеяться, но так уж устроена человеческая природа: как бы ужасна ни была ситуация, люди всегда надеются. Они ждали. А Ньют думал, что ждет сильнее других. Ребята бы возмутились, услышав такое, и он молчал, но все равно не мог отогнать мысль, что если – если не, не вернутся – все пропало. Дело было вовсе не в том, что Алби, казалось, был клеем, скрепляющим этих, совсем еще юных, мальчиков в единое целое. Не в том, что на Алби надеялись гораздо больше, чем на него, Ньюта, а он ужасно боялся той ответственности, что нежданно-негаданно свалилась на него. Все было настолько банально, что иногда ему даже становилось стыдно: он был влюблён. Отчаянно, глупо, безнадёжно. В самого классного парня в этом проклятом месте. Умного, красивого и очень-очень сильного. Черт бы его побрал. Его вместе с его чувством юмора, надёжностью, верностью и всем тем, что не позволило ему вместо бессмысленного спасения обреченного теперь лидера спасать собственную шкуру. Впрочем, думать так не имело смысла. Мальчишки никогда не отличались терпением, и вскоре после открытия ворот один за другим они разворачивались, уходя, переговариваясь и шепчась между собой. Никто не ожидал, что так будет, и все это было очень, очень плохо. Ньют не смог, не сразу. Он продолжал пялится в пустоту, как и Чак, в тщетных попытках разглядеть знакомый силуэт, услышать недовольное пыхтение, различить веселье – или усталость – в прищуренных карих глазах. Наконец, пересиливая себя, он отвернулся, молясь незнамо кому: «Не оглядывайся, не оглядывайся, только не оглядывайся», но тут Чак закричал – и разве он мог не обернуться? Они там были. Шли – ноги Алби с тихим шорохом волочились за ними по грубому каменному полу Лабиринта – и выглядели так, будто месяц, не разгибаясь, проторчали на полях, а не вышли после всего лишь одной ночи в, признал Ньют, самом страшном месте этого проклятого чего-то. Никто из мальчишек и не подумал помочь им. Все, казалось, будто онемели. Ведь это невозможно. Ведь еще ни разу – ни разу! – за все время никто еще не возвращался оттуда живым после той самой единственной ночки. Никто! А эти двое, трое, если считать бессознательного Алби, шли – целыми и даже почти невредимыми! Томас глядел то на толпу ждущих их мальчишек, то под ноги, и мысли его, чудилось, блуждали в неизвестных далях. Если бы Ньют на него посмотрел, он, быть может, даже смог бы угадать верное их направление. Но на Томаса он не смотрел. Ньют не мог оторвать взгляда от Минхо, усталого и будто опустошенного. Вот только в глубине глаз горела та самая смешинка, которая заставила, почти принудила, Ньюта вообще узнать, что да, есть такой, Минхо звать. И сейчас, видя эту искорку веселья, поугасшую и изрядно истлевшую, но все так же ярко сияющую в глазах азиата, Ньют наконец почувствовал, как гора камней, опустившаяся на его плечи словно вечность назад, свалилась ему прямо под ноги, и неужели никто не услышал этот грохот? И единственной его мыслью на много-много минут-часов вперед оставалась только одна: «Он жив. Слава Глейду, он жив».