В подчинении

— Знаете, Шафранек… Теофил говорит вкрадчиво, чуть скучающе, у него мягкий тон и ласковый изгиб рта. Он не похож на человека, который хочет сделать больно. Разве что очень больно. Тонкая сталь протеза лучится в свете люстры, каждый искусственный палец оканчивается острым когтем, стекло бокала в них кажется непростительно хрупким. Теофилу стоит крепче сжать ненастоящую руку, и осколки брызнут во все стороны, окропляя дубовый стол, брюки и пиджак алыми каплями дорогого вина. Порой Теофил сжимал. Порой из-под этих когтей и впрямь вылетали красные капли, орошали белый воротник. Отстирывались, правда, хуже любого вина, и пахли острее. — Вы идете на повышение, — Теофил не лжет. Шафранек правда старается, он очень старается угодить, даже когда ручка выпадает из бесконечно переломанных пальцев, даже когда длинные числа важных счетов не остаются в памяти дважды перенесшего сострясение мозга. — Безусловно, ваш потенциал довольно велик, но… «Но» у Теофила всегда решающее, отсекающее все, что было сказано до. «Но» — это место, с которого начинается настоящая правда, истинное положение дел. «Но» — это та часть фразы, которую Шафранек надеется никогда больше не услышать. Бокал отставляется в сторону, глухо стучит о столешницу, все еще наполовину полный для Шафранека, но для Теофила — почему-то все еще пустой, и каждый в этом кабинете знает, чья это из них двоих вина. Есть в боли своя философия, своя прелесть. К боли не привыкаешь, она не приедается, всегда разная — она постоянна, это точка отсчета и невозврата одновременно, с ее началом кончается все остальное, с ее концом уходит постоянство. Шафранек не питает иллюзий касаемо своих отношений с болью и своих отношений с боссом. Шафранек покорно принимает их обоих, потому что в этом вся суть, в неоднородном постоянстве. В прогнившем шатком мире это все, о чем приходится мечтать. Фриц Теофил отставляет бокал в сторону и выглядит воплощением мечты. Шафранека потряхивает, узкие ладони переплетаются друг с другом, и это тоже его вина — он умеет чувствовать обеими руками, а его хозяин — одной, почему так, Шафранек, Шафранек, вы вновь оплошали, Шафранек, подойдите-ка поближе. — С вами все в порядке? — Фриц обрывает себя на полуслове, окидывает Шафранека цепким, ставшим очень пристальным и очень неуютным взглядом. — Да, сэр, — Шафранек делает вид, что улыбается. Теофил делает вид, что верит ему, и отзеркаливает улыбку, не стараясь маскировать всю ее плотоядность. Облизнитесь, господин, иначе я начну надеяться на мирный исход. — Вы выглядете переутомленным. Не хотите взять отпуск? — Я бы хотел продолжить делать то, что в моих силах, если только это не прямое указание? — Отпуск? Дружеский совет, и только. Не стану же я насильно отправлять вас отдыхать. Станет, знает Шафранек, тот еще отдых будет ждать его, именно, что насильный, как только он перестанет достойно справляться со своими обязательствами. Это лучший из методов дрессировки, тебе говорят, что ты не должен, но ты продолжаешь, ты-то знаешь, что на самом деле — должен, черта с два ты не сделаешь. Ты обязан. — Что же… Похвалить я вас похвалил, — Теофил подводит черту их диалога, а Шафранек и не думает уходить. Теофил встает, а у Шафранека непроизвольно опускаются плечи — испаряется последняя надежда, что его действительно позвали просто похвалить, и все. — И все-таки мне тревожно за ваше здоровье, Шафранек… У Фрица красивый голос, красивые интонации. — Подойдите поближе. Занавес. Ноги ведут его сами, Теофил сидит на краю столешницы, он уже успел мягко обогнуть свой стол и присесть напротив, просто чтобы у Шафранека было меньше времени думать, больше — возможностей допустить ошибку. — Да вас всего трясет, — качает головой Фриц, холодным протезом касаясь горячего лба подчиненного, словно, ха-ха, да, словно он может почувствовать температуру, но нет. Он просто приближает острие серебристого когтя к коже. Ему не нужно делать надрез, потому что скоро Шафранек будет кровоточить по привычке — от одного лишь взгляда. Это лишь вопрос времени. — Я действительно болен, сэр, — Шафранек прячет взгляд, подходит ближе и смотрит на пряжку чужого кожаного ремня. — Только не говорите, что это смертельно, — протез скользит по лицу, обретает себя на плече и несильно сжимается. Теофил не старается заглянуть подчиненному в лицо — смотрит на правильный пробор светлых волос. Улыбается. Шафранек поднимает голову. Напарывается на чужой оскал, несдержанно выдыхает сквозь губы и шепчет жмурясь: — Не буду. — Слава богу. Какой цинизм. Дорогую ткань костюма протез пропарывает без особых проблем, потому что Шафранек сам полирует его, потому что Шафранек постарался. От колотых ран плечо обмякает и явно теряет свою полную работоспособность на ближайшие пару месяцев, и это задача Шафранека — научиться писать правой рукой столь же убористо, как писал левой. — С повышением, — ровным тоном поздравляет Теофил, прокусывает ему губу, не целует, просто кусает, с треском дырявит тонкую кожу, ему нравится. — Спасибо, — искренне шепчет Шафранек, глотая кровь. От послушания еще никто не умирал.