freedom for two

воздух холоден и непривычно чист: видно каждую веточку на самых дальних огромных елях, и пахнет от них за километр. кажется, что этим воздухом надувает, как воздушный шарик гелием, и вот-вот взлетишь, ещё один полный вдох - и всё. краски настолько яркие и так глубоко отпечатываются в голове, что хочется даже зажмуриться от наплыва ощущений. конпимук идёт немного впереди, постоянно оборачиваясь назад к кайе с ошалелой улыбкой на лице: он счастлив, и эта радость его изнутри распирает. на нём толстовка с каким-то фешн-принтом и тёмно-зелёная парка, а в чёрных волосах запутались длинные сосновые иголки. его хочется схватить в охапку и уйти с ним куда-нибудь далеко, ещё дальше, чем они есть сейчас. звуки, отражаясь от стволов деревьев и больших валунов, пронзают голову насквозь. кажется, что ещё чуть-чуть, и можно будет расслышать трепет крыльев ночной бабочки или биение сердца друга. музыка леса играет, звеня по тонким струнам где-то глубоко внутри, и этого всего просто слишком, чтобы можно было спокойно это воспринимать. когда они выходят к широкой дороге, небо начинает потихоньку менять в цвете, а солнце - цеплять оранжевым боком верхушки вековых деревьев, стоящих молчаливыми стражами вдалеке. дорога - обычная, пыльная, деревенская дорога, без намёка на асфальт или какие-нибудь там ограничители скорости, восторгает ничуть не меньше соснового леса. конпимук жмётся к кайе, лучинки в его глазах, кажется, сейчас начнут искриться. он говорит, что хочет уйти по этой дороге в другую страну, а лучше, в другой мир, и кайе не может придумать ничего лучше, чем взять его руку в свою и пойти вниз по широкой дороге. дорога стелется прямой лентой, окаймлённая невысокими холмиками, заросшими деревьями. неба становится видно гораздо больше, чем в лабиринте из стволов и ветвей, и на какое-то время конпимук с кайе застывают на месте, задрав головы наверх. там слишком много места для того, чтобы люди могли заполнить его собой. там десятки тысяч миль, и небо переливается от голубого к синему и к фиолетовому и к розовато-красному и совсем оранжевому вокруг мягко светящего солнца. облака, разлетевшиеся по небу островками из мягкой влажной ваты, словно бы окунуты в палитру с гуашью. кайе наполняет этим всем до самых краёв, и ему кажется ужасно несправедливым, что он не может взлететь повыше и вместить в себя ещё больше этого мира. его границы стёрты и растоптаны в пыль, и он кажется себе бесконечно огромным, но в тоже время всё ещё до невозможного маленьким. они идут много часов, не чувствуя усталости. вокруг них нет никаких признаков человеческого присутствия и вообще существования, кроме дороги, разве что. ещё конпимук поднял с обочины выцветшую красноватую головную повязку. вот, в общем-то и всё. кайе кажется, что, если они будут идти вдвоём, то смогут не останавливаться совсем никогда, подпитывая друг друга. наконец, когда луна повисает в чистом ночном небе прямо над ними, конпимук останавливается. говорит, что устал и хочет поспать. на самом деле врёт, спать они не захотят ещё долго, и в ногах только вибрирует немного, но это не усталость. они забираются на один из холмиков. на нём особенно живописно. чуть светящийся в лунном свете росчерк дороги уходит далеко вперёд. они садятся на тёплую сухую землю и долго-долго смотрят туда. кайе поворачивается и смотрит на конпимуковский профиль. его губы чуть приоткрыты и из них изредка вырывается негромкий вздох. глаза его смотрят вперёд, на лес и дорогу, а может, гораздо дальше. кайе хотел бы узнать конпимука ещё лучше, хотя, казалось бы, куда уж больше. внезапно тот скашивает глаза на кайе и легонько улыбается. непонятно, кто из них прочитал мысли друга быстрее, но они уже заходятся смехом, словно бы вспомнили старую, но до сих пор любимую и смешную шутку. конпимук льнёт к кайе, гладит его руки, целует легонько в ладони. от них от обоих пахнет хвоей и пылью, и невозможно надышаться до полного удовлетворения, сколько бы ни пытался. они разжигают маленький костёр на уступе холмика, словно специально расчищенного от травы и хвои. конпимук возится и достаёт из рюкзака, что висел у кайе за спиной, маршмеллоу в блестящей упаковке и флягу с бальзамом. кайе вытягивает ноги в смешных сандалиях и с удовольствием шевелит белыми от пыли пальцами. он смотрит на узкую спину склонившегося над маршмеллоу конпимука, пытающегося ровно нацепить пастилку на длинный прутик, и его затопляет с головой нежностью вперемешку со страхом. - не уходи, - просит он, и закутывает его в свои прохладные объятия. конпимук молчит, улыбается и подставляет прутики с маршмеллоу к огню. - я потеряюсь без тебя, - негромко отвечает он. они лежат на тёплой земле, поочерёдно отхлёбывая из фляжки. маршмеллоу горьковатой корочкой и мягкой патокой ощущается на языке. хочется петь. закрыть глаза, вдохнуть воздуха, заполнившего и опьянившего своей прозрачной чистотой бесконечное небо, и громко петь, во всю силу мальчишечьего голоса. конпимук не поёт, а говорит. громко, мелодично, перекатывая языком слова во рту, придавая им чудные формы, отправляя в полёт и не прося вернуться. кайе слушает его, чувствует, как растекается внутри горячей смолой крепкий бальзам, и утягивает его в долгий поцелуй. кайе пытается отдать конпимуку всё, что заполняет его, всего себя, без остатка, без малейшей жадности - и конпимук делает то же самое. - что мы будем делать, когда придём в другой мир? - то, чего не можем, - смеётся конпимук, и, кажется, засыпает.