Инфанта

Я хочу спасти его. Топор входит в песок, словно нож в масло. Верно, разрезая комья стальным лезвием, дробя, будто человеческую плоть. Джоанна Мейсон чуть приподнимает железо и снова кидает его вниз. Деревянная ручка застывает, топорща свой конец к искусственному небу. Пальцы касаются лба, давят, ведут ниже, стряхивая грязь, темные разводы бурой крови и заскорузлый пот. — Дышать нечем, — цедит Джоанна сквозь зубы и поднимает глаза. Финник Одэйр стоит по колено в воде. Соленые волны мерно бьются о берег, накатывают на песок, почти касаясь кончиков женских пальцев, и уходят обратно, цепляя мужские икры, исчезая в водной толще. Финник вертит трезубец над головой. Взмах — смертоносный полет, еще один взмах — сталь блестит на солнце. Финник не смотрит на Джоанну, а она изучает его. Замечает, как бугрятся мышцы на спине, как сводит лопатки от каждого движения, как он встряхивает своими бронзовыми волосами, сейчас влажными от пота и соли. Девушка смотрит, не стесняясь, откровенно, практически нагло. Мужчина оборачивается. Улыбается ей. И ее губы трогает ответная улыбка. Дико, наверное, улыбаться на Арене, сидеть в ожидании боя пушек. Бом. Бом. И все будет кончено. Джоанна знает. Поэтому заносит топор, снова лезвием режет землю и вновь смотрит на Финника. Скоро все будет кончено. Возможно, помарает еще руки чужой кровью, забьет ее под ногти, в складки кожи, такую густую, вязкую, багряную. А потом захлебнется собственной. Скоро все кончится. И улыбка Финника слепит ей глаза. Красивый. Мужественный. Смелый. Порой, бесстрашный, иногда дурной, так, что она кривит губы, деланно-манерно улыбается и отчего-то хохочет. — Джоанна! Иди сюда! Он все вертит в руках трезубец. Ловкие пальцы перебрасывают рукоять смертельного оружия, заставляя металл визжать на солнце, отбрасывать блики. — Мне и тут хорошо, Одэйр! Да, вот так. Не показывать. Зачем? Незачем. Все мертвы. И она костьми в землю ляжет. Она знает. Но все продолжает скалиться. Сейчас сидит, смотрит, строит что-то, думает, ломает. Наверное, это глупо — ступать на порог Ада, не оборачиваясь, не позволяя слабости, этой тупой женской дурости, что ест сердце, прорваться, показаться на поверхности. А Финник все улыбается, словно не полегло на этой Арене так много друзей-врагов, словно не вгонял он стальные зубья в их тела, словно не прошивал кожу, кости и мясо. Джоанна раскроила ни один череп, с чавканьем мертвых тел, с кровью на ржавеющем железе. Так надо, правда, президент Сноу? Она бы прооралась, задрала голову и надорвала глотку. Да боится навредить. Не себе. Тут все кончено. Ему. Глупая девка, такая дура. Губу кусает, жует, во рту валяет. — Джоанна, — и голос рядом. Всего лишь поднять голову и увидеть так близко его. Трезубец в руке зажат. — Может нам стоит уйти с пляжа? — Зачем? — Удивляется она. Искренне. Одэйр, видимо, придумать что-то хочет, а она уже все знает. Решила, себе пообещала, поставила клеймо на собственной коже, прожженной мыслями и желаниями. Все кончено. Почти. — Нас четверо. К чему оттягивать развязку? И тогда Финник Одэйр перестает улыбаться. Пальцы его на стали оружия сжимаются до белеющих костяшек, вены под кожей бугрятся, змеятся странным цветом, и взгляд темнеет. Словно понимает, словно знает. Джоанна скалится. Солнцу, что слепит ей глаза, мужчине, которого давно решила спасти. Глупо? Однозначно. Приносить себя в жертву как подаяние, верно идти на плаху, улыбающуюся стальными зубами с запекшейся кровью. Она умрет здесь. Чирк и все. Надо будет — сама себя убьет. Сильная все-таки. Лжет. Боится. Рука дрогнет. Ты ведь убьешь меня, Финник? — Что ты задумала? — Мужской голос вибрирует силой. Джоанна ухмыляется. Залихватски, почти по-мальчишески. Одэйр умен. — Что ты задумала? — Повторяет он и вдруг так резко хватает ее за локоть, оказываясь так близко, что жар, идущий от кожи, распаленной клокочущим солнцем, его смоляными пятнами, обдает ее словно изнутри. Мейсон склоняет голову на бок. Рассматривает знакомое лицо. И видит тревогу в его глазах. Она готова рискнуть и обыграть Одэйра. Ради жизни. Ради смерти. Ему ведь есть, зачем жить. Ради чертовой тронувшейся девчонки, ради этой Энни Кресты, на которую он смотрит так, что в груди давит, горло спирает эмоциями. Наверное, это любовь. И так зло, так стервенело думать об этом. Наверное, за это стоит бороться. Джоанна не знает. У нее своя любовь. Исковерканная, ложная, неприкаянная, отторгаемая, все еще чумная и чуждая. От любви ей больно, словно кости вспарывают кожу. Но к боли можно привыкнуть. К гвоздям под ногтями, к стали по ребрам, к огню на губах. Любовь — ее агония. Одэйр ведь не знает. У него Креста. Есть любовь, ради которой живут. Есть любовь, ради которой умирают. Два конца одной палки. И Джоанна знает — им никогда не пересечься. — Пусти, — она ведет плечом и высвобождает локоть из цепкой хватки мужских пальцев, встает на ноги, отряхиваясь от песка. Финник смотрит внимательно, столь изучающе, словно хочет залезть к ней под кожу. Она бы пустила. В кровь, в мысли, в тело. Да только так не будет. Его волнение — одно. Ее томление — иное. Так бывает. Раз и нет ответа. Ни на мысли, ни на чувства, ни на желания. Смотреть и лгать, улыбаться и врать. Джоанна умеет. — Не пялься, — говорит она и наклоняется, выдергивает ручки топоров из песка. — Джоанна… Слова тонут в грохоте пушек. Бом. Бом. Ровно два. Вот и конец. Джоанна улыбается. Это будет ее личной победой, условием, которое она поставит Капитолию, хлесткой пощечиной Сноу. Потому что сегодня она победит. Потому что сегодня Финник Одэйр вернется домой. К той сумасшедшей девчонке, ломанной и забитой, которая никогда не сможет дать ему то, что необходимо, которая будет лишь скулить и визжать, стоит к ней прикоснуться. Джоанна видела. И это в ней вызывало раздражение. Глупо реагировать на Энни. Она ведь не здесь. Глупо кусать губы до боли, когда мужские пальцы ложатся на плечи Кресты, так ласково. Ее он не касался. Она привыкла. Уже почти победила. И топоры летят на землю. — Джоанна? — Интонация вопрошающая. — Нас осталось двое, — и тряхнуть головой, чтобы черные пряди назад, со лба, комком на затылке. — Давай. — Джоанна? — Удивление в ярких глазах такое, что Мейсон почти улыбается. — Ты понял. Не строй из себя дурака. Бей. Финник смотрит на нее и не верит. Она стоит перед ним с опушенными руками, топоры валяются у ее ног сиротливыми кусками железа и дерева. Джоанна почти улыбается, и от этого Одэйру становится дико. Пальцы его чуть скользят по стали трезубца. Потные ладони плохо держат оружие. То ли страх, то ли морок, то ли боязнь, то ли неверие, то ли просто жара. — Давай. — Ее голос похож на наждачную бумагу. Хриплый и грубый. И такой решительный. Финник понимает, что она готова принять смерть. Только зачем? — Давай же, мать твою! Бей! Ты ведь умеешь! — Но не тебя, — тихо произносит он. Джоанне хочется всхлипнуть. Так по-женски, патетично, совсем глупо. Осесть на землю и замолотить кулаками по песку. По-мужски, ожесточенно и агрессивно. Но она всего лишь стоит, закусывает нижнюю губу, прорезает зубами мякоть, и эмаль окрашивается в красный. Соль разливается на языке. Спелый вкус зреющей смерти. Убей! — Финник, ты ведь знаешь, чем это кончится, правда? Победитель лишь один, и им станешь ты. — А он хмурится, недоверчивый, опасливый. — Финник, подумай об Энни. — Неблагородное оружие, ядовитое средство, бьет под самый дых, удар ниже пояса. Мужчина кривится. А у Мейсон сердце так бьется. Нечестная игра, козыри все себе прикарманила, по одному вытаскивает. — Она ждет тебя, она любит тебя. Если ты уйдешь, она останется одна. Совсем, — с губ так легко и просто слетает приговор самой себе, чиркануть пару раз на контракте, расписаться кровью и смертью. Почти до улыбки, что растянет рот. — А как же ты? Это высасывает воздух из легких, так бьет в грудь, что трещат кости. Мнимые, возведенные ее разумом. И крутит. Джоанна моргает. Это все соль, жара и песок. Клонит голову, смотрит на Финника, на его красивые мужские черты. Капитолию, наверное, нравится это представление. Смакуют, мигают камерами, особо впечатлительные дуры плачут. Только вот слезы их деланные, пустые, только вот эйфория сидит в их глотке. Они не знают, что такое боль, когда стоишь такая невозмутимая, холодная и просишь о смерти от любимой руки. Играешь в безразличие. И удается ведь с блеском. — Меня давно уже нет. Свист ветра, шепот теплых волн, перекатывания песчинок под ногами, шелест листвы. — Нет, — говорит Финник Одэйр и бросает на землю трезубец. Джоанна Мейсон закрывает глаза. Ей хочется рыдать. Реветь так по-женски, драть горло, биться в истерике и умолять передумать. Сукин сын. Глупый мальчишка. Ярость поднимается с самого дна души. Финник не успевает опомниться, как Джоанна кидается на него, валит на песок, седлает, сжимает бедрами его бока, склоняется так низко, вынимает из-за голени нож и острие приставляет к собственной груди. — Убей! — Не слова, шепот змеи. Их сплетенные пальцы на рукояти ножа, скользкие и влажные от пота и соленой воды, бьющиеся сердца совсем рядом. — Убей, — это выходит скуляще, почти просительно, не так твердо и яро, как она хотела. Потому что Джоанна боится за него. — Ну же! — И давит острием себе на грудь, прорывая ткань комбинезона. Финник рассматривает ее лицо со смесью странных чувств, отраженных в глазах. Джоанна не узнает ни одного, лишь как-то скрючивается, да пальцами скользит по металлу, режа себе ладони в кровь. — У тебя слезы, — просто говорит Одэйр и протягивает руку, чтобы коснуться ее щеки. Мейсон моргает. И правда ведь — влага на щеках, такой узнаваемый вкус и боль, что дерет грудь. Глупая девка. Дура. Мы оба уже мертвы. Она порывисто вдыхает, пальцы ее разжимают нож, и Финник отбрасывает его в сторону. Девушка лбом упирается в его грудь, дышит тяжело, надсадно, словно соскребает остатки воздуха. По щекам — соль и вода. Одэйр несколько неуклюже и неуверенно похлопывает ее по спине. Джоанна кривится. Вот так оно и бывает. Идиот. Вцепиться бы руками в его горло, сдавить до спазмов. Может так и сделать? Убить его к чертовой матери, дать задохнуться, захлебнуться в его красивой крови, измазать себе лицо и… Толчок такой, что Мейсон соскребает себе кожу с коленей и локтей, цепляясь за твердые песчинки. Песок тут же оседает в ранах, отравляет их. Царапины зудят, а девушка поднимает голову. Волосы — колтуном, на щеке — красный след, бок саднит, но глаза ее так расширяются от ужаса. — Финник! Нет! — Она порывисто вскакивает на ноги, кидается к мужчине, хватает его за руку, но снова летит на землю. Он сильнее и ловчее, она это знает. Джоанна вновь вскакивает, не обращая на боль, отдающуюся в каждом движении, никакого внимания. Ее лицо белеет с каждой секундой, вытягивается. Ей не приходит в голову взять какое-то оружие, топор или нож. Она всего лишь снова кидается к Финнику, цепляется ломанными дрожащими пальцами за его запястья, не заботясь о том, как явно и ярко сейчас себя ведет, как открыто, будто на ладони, демонстрирует всю свою душу. Главное — остановить его, не дать дойти туда. Когда Джоанна в третий раз оказывается на земле, отброшенная сильной рукой, с саднящими ребрами, куда пришелся удар, она понимает, что все кончено. И ярые слезы боли, ненависти, агрессии жгут ее щеки, вспарывают кожу словно лава. Пешки. Разменный материал. Куклы. Она стала заводной игрушкой в руках Капитолия, послушной и покорной, не имеющей силы, чтобы хоть что-то изменить. Потому что ее последняя надежда разбилась о неизменную твердь Голодных Игр. Финник Одэйр погибнет. Его не вернуть. Она появилась из ниоткуда. Открыла рот, запела. Мейсон не слышит ее голоса, но уверена, что для мужчины он красив, сладок и звонок. Мелодичный напев русалки. Джоанна не знает, кого он видит, что так уверенно переставляет ноги, загребая воду, двигаясь вперед, толкая ее в грудь, причиняя боль, завороженный очередной ловушкой. Возможно, они используют Энни Кресту. Возможно, распространили наркотик, создающий галлюцинации. На нее это не действует. Она может видеть и ломаться, скулить и рыдать. Или сидеть притихшей, смотрящей на собственную агонию души. Вода вокруг существа, созданного распорядителями, пенится и клубится. Джоанна видит чешуйчатое тело, лапы с когтями, которые она тянет к Финнику, порабощенному, лишенному осознания, вожделеющему зримый образ, который ему преподнесли. Мейсон щиплет кожу, и она искажает черты гримасой боли. Наркотик, галлюциноген — и все ради смерти Одэйра. Зачем? Пот, слезы, грязь и кровь смешались на ее лице. Она не знает, насколько монстр в воде реален. Знает лишь, что видит эту тварь. Когти у нее длинные, загнутые, чешуя блестит, хвост бьет по воде, зубы желтые, острые, морские водоросли облепили все ее тело. И вдруг раздается визг. Джоанна припадает к земле, закрывает уши ладонями. Ей хочется вжаться в песок, исчезнуть. Но она поднимает голову и видит, как Финник, словно счастливый и безумный, идет к чудовищу. Мейсон страшно и горько, барабанные перепонки рвет, дикий визг набатом колокола стучит в голове, сердце рвется из груди, вены синеют так яро. Сил мало. Но она не останется здесь слабой и никчемной, смотрящей, как умирает тот, который стал слишком многим для нее. Глупо. Дешево. Но так правдиво. До острой боли. Джоанна вцепляется в мужские запястья до крови, когда настигает Одэйра. Он пытается отмахнуться от нее, скинуть как назойливую муху. Даже не узнает. Существо все надрывается. Оно близко. Так, что если Мейсон повернет голову, то увидит, что чешуя на его теле трех цветов: бордовая, охровая и смарагдовая, что волосы твари болотистого оттенка гнили и разложения, а глаза горят огнем. — Финник! Посмотри на меня! — Обхватывает кровоточащими ладонями его лицо, оставляет разводы багряной краски на мужских щеках, а он лишь больно, до треска кости, сжимает ее руки и скидывает их. — Финник! — Кричит она, цепляясь за его плечо, обхватывая его руками, заставляя повернуться к себе лицом, отринуть от чудовища, околдовавшего его. — Финник, пожалуйста, — и просит так по-женски, совсем не умея этого делать, не зная, как. — Финник! Джоанна осознает, что ей руководит отчаяние, движет боль, острые эмоции, колющие глотку. Понимает, что обнажилась как никогда. Знает, что стоит голая перед всем Панемом, с распахнутой душой, полной чувствами к этому мужчине, который умрет. Он ведь умрет. Задушенный тварью, если она реальна, утонувший в морской пучине. Это ведь как насмешка над ним самим. Это стылая боль для нее. — Финник, — еще одна просьба, а глаза его темнеют. Мейсон знает, что мужчина ударит ее, оставит еще одну бордовую отметину на ее теле. И тогда она решается. Природа всегда берет свое, подсказывает, как делать правильно и верно. Когда Джоанна прижимается к его губам своим ртом, они кажутся ей слишком горячими и сухими, сжатыми и чуждыми. Но она обхватывает его лицо обеими ладонями, льнет телом. Разводы крови покрывают их одежду, застывают на коже. Порезы на ладонях все еще кровоточат, тварь визжит сильнее, так, что у Джоанны кружится голова. Ей кажется, что она сейчас упадет в воду, будет погребена под ее толщей, измученная и дрожащая. Она чувствует себя невинной и девственной в своих чувствах сейчас. Такой живой — бьющий комок эмоций. Она уверена, что падает. Но твердые мужские руки ей этого не дают, сжимают и сдавливают. И Мейсон вздрагивает. Она так спешно отстраняется, с силой давит на чужую грудь, чтобы просто увидеть его глаза. — Джоанна… — Голос хриплый, взгляд знакомый. И почти ударяется в слезы, но сцепляет зубы, втягивает носом морской воздух… И кричит. Финник уходит под воду так быстро, что Мейсон не успевает ничего заметить. Значит, чудище реально. Значит, это еще один переродок. Высшее творение распорядителей. Органика, галлюциноген, что-то спаянное из рыбы и человека. Тварь душит Одэйра, тянет его на дно, топит. Джоанна хочет нырнуть. Глаза ее лихорадочно бегают в поисках острого предмета, но топоры, нож и трезубец валяются на берегу. Что-то обвивается вокруг ее талии, швыряет на землю. Мейсон пролетает несколько метров и с такой силой ударяется о песок, что чувствует кровь. Сломала что-то, какую-то кость. Она поднимает голову и смотрит вперед. В голове гул — от падения, от удара, от визга твари, от боли. Вода булькает и пенится. Джоанна знает, что Финник борется, но чудовище топит его, тянет на вязкое дно. И тогда Джоанна Мейсон кое-что понимает. Она нужна им живой. Живая. И весь воздух из легких. Они убивают Финника, а ее выбрасывают на берег. Она нужна им живой. Это шокирует Мейсон, так, что она замирает, пустым взглядом смотря на свои руки. Вода прекращает пениться и булькать. Тварь исчезает, ныряя в толщу. На Арене становится так тихо. Раздается выстрел пушки. И тогда девушку накрывает осознание. Наверное, будут слезы, будет боль. Она чувствует кровь, бегущую из разодранной костью ноги. Сломала же. Точно. Капитолий подлатает. А он мертв. Утонул. Утоплен тварью, созданной в лабораториях Капитолия. И тогда Мейсон задирает голову. — Чтоб вы все сдохли! Слышите! Сноу! — Джоанна хватает топор с земли, — пусть тебе в глотку залезут змеи! Пусть ты подавишься собственной кровью! Ненавижу! — И с такой силой запускает топор, что он с всплеском уходит под воду далеко от берега. — Ненавижу! Капитолию нужен один победитель. И он выбирает угодных ему одному. Вот такая игра. У них нет права решать, кому жить и кому умирать. У них нет никакого права. И теперь Джоанна это знает. - Почему она? - Потому что она — идеальный победитель. Жестокая, бескомпромиссная, бесчувственная и дикая. И она одна. У нее никого нет. Плутарх Хэвенсби смотрит на Кориолана Сноу, а затем кивает. - Тогда она победит. - Уж постарайтесь. Джоанна уверена, что ее дикие крики в эфир не пустили. Джоанна знает, что они даже сойдут ей с рук, потому что президент Сноу получил, что хотел. Идеального победителя. Марионетку. Верную, покорную. Только вот Мейсон не будет подчиняться. Теперь у нее действительно не осталось никого дорогого. Президент Сноу сделал ей огромный подарок. Теперь Джоанна Мейсон действительно неуязвима. Некоронованная инфанта. Королева без венца. Я просто хотела спасти его.