Winter Jam

      Снежинки за окном в тёплом свете фонаря кружатся медленно и плавно, словно пепел, взмывающий к небу от обжигающего пламени костра. Китнисс, глядя на мирную и приветливо украшенную к празднику улицу, вспоминает о частых посиделках в лесу у таких самодельных костров с Гейлом после охоты, подальше от границы с дистриктом, чтобы не увидели миротворцы.       Гейл Хоторн... Кажется, тысячу лет назад его улыбки и усмешки мешали ей подстрелить оленя или куропатку. Но прошёл всего-то год после великой революции и его бесславного исчезновения на просторах Панема. Такой парень точно не пропадёт, он может пригодиться и в шахте, и в поле, и даже на военном совете, вот только ей сейчас не хватает его вспыльчивости и безрассудности, ведь Китнисс была уверена, что Пит — это единственное, что ей нужно для новой жизни, и осталась с ним, полностью лишив себя встреч с бывшим напарником по охоте.       Эвердин становится противной сама себе. Она чувствует, что предала если не любимого, то лучшего друга точно. Ей очень хочется сейчас с ним поговорить, причём вживую, чтобы заражаться его энергией и решительностью было легче.       Завтра Рождество. Хорошо хоть новое правительство не настаивает на присутствии символа революции и её мужа в столице, достаточно записанного видеоролика.       Демонстрация своего счастья всему миру... Китнисс так хотела уйти от этого, победив ещё на Семьдесят четвёртых играх. Воспоминания о фальшивых поцелуях и Туре победителей наводят её на мысли о лежащем на столе израненном Гейле. Он выступает как изнанка, цена той бездарной актёрской игры Эвердин, которая сделала восстание и смерти тысяч людей возможными. Изгоняя образ Хоторна из своего сознания, девушка незамедлительно возвращается к невесёлым раздумьям о Мелларке, который, наверное, никогда не будет прежним после "лекарств" доктора Антониуса... Теперь он будет выдавливать из себя улыбки на камеру и врать, что всё хорошо. Они оба знают, что ничего не наладилось, — или время жизни под одной крышей пока слишком короткое, или они до сих пор не понимают, что теперь, наконец, делать с новой реальностью.       Где каждый любит другого по-своему. Без притворства ради спасения. Без желания задушить голыми руками. Без баррикад равнодушия и стен отчуждения.       Китнисс надоедает смотреть в окно и ничего толком не видеть; она хочет пойти в лес, но не считает это слишком хорошей идеей. Того и гляди вернётся Пит, а её нет. Нехорошо.       Она спускается на первый этаж их заново отстроенного дома. Всё уже украшено — разноцветные весёлые гирлянды маленьких сияющих огоньков и мишура по стенам, огромные венки из омелы на дверях, на кухне уже томятся в ожидании пекаря, несмотря на все ухищрения капитолийских извергов, не забывшего своё дело, все ингредиенты для рождественского угощения. Мелларк хочет испечь и большой пирог с яблоками и корицей, и пряничных человечков, и побольше тонких блинчиков, чтобы их можно было щедро поливать сиропом. Он испечёт столько, что двое человек это физически не съедят, и они опять поделятся с Хеймитчем и другими людьми, живущими рядом. Пожалуй, Пита отвлекает от тягостных размышлений возня с тестом, и не стоит пытаться убедить его убавить число пунктов в праздничном угощении.       Пока же Китнисс ставит чайник на плиту и тоскливо смотрит на шоколадный кекс, оставшийся ей ещё с утра. Ей не хочется есть даже это, и что будет завтра?..       И ещё она не желает признаваться в том, что ненавидит Рождество.       Она и до революции его не очень любила. Эвердин искренне не понимала тогда, зачем отмечать день рождения какого-то незнакомого человека. Традиция украшать дома и готовить особые угощения пришла откуда-то из тёмной глубины давным-давно канувших в Лету веков, и, не понимая смысла праздника, она находила его лицемерным поводом вспомнить о старых друзьях или встретиться с родственниками, с которыми весь остальной год вообще не пересекаешься. Мать и Прим любили Рождество, они не понимали угрюмости охотницы и всегда пытались на последние деньги сделать для праздника что-то особенное.       Образ погибшей сестры немедленно разрывает сознание Китнисс на маленькие кусочки. Как бы она хотела увидеть её сейчас, встретить с ней этот несуразный, но так нравящийся "утёнку" праздник. Она не заслуживала смерти так рано.       И Китнисс опять её не спасла.       Она сидит в каком-то оцепенении, подобно уехавшей во Второй дистрикт вместе с Гейлом матери после смерти отца, но крышка чайника стучит, кое-как возвращая её в реальность. Она машинально заваривает чай и снова садится на стул, но наваждение и самобичевание уже отступили. Чувство потери и вины за год кое-как всё-таки отступило. Не прошло, не исчезло, а именно...       Эвердин подпрыгивает от стука на месте, но на этот раз звук исходит снаружи. Она, радуясь возможности не думать хоть какое-то время о плохом, бежит открывать дверь.       На пороге, как и ожидалось, муж. Только не один, а с высокой ёлкой, укрытой тающими снежинками. Блестят в свете фонаря и волосы пекаря, и его глаза, вот только его взгляд сияет не от снега:       — Китнисс, ну, мы и ходить с Хеймитчем! Никак без тебя не могли найти нормальное дерево, лесники!       — Не проще было из Капитолия нормальную ёлку выписать? Я уж думала, вы в сугробе уснули, — закатывает глаза девушка, пропуская его в дом, при этом снег с парня и ёлки летит во все стороны и на неё. — Вот ты бы отряхнулся! — она запоздало стряхивает с Пита и дерева снег его же перчаткой, выуженной из кармана пальто мужа.       — С Хеймитчем, между прочим, так и было, — словно не замечает её упрёка Мелларк. — Ты же знаешь, что он без самогона Сэй не выходит никуда... Так что обратно из леса мне пришлось тащить и ёлку, и его.       — Надо было мне с вами ёлку поискать, быстрее и трезвее бы было, — ворчит Китнисс, когда они наконец вваливаются в прихожую.       — Могу же я что-то сделать сам! — деланно возмущается пекарь.       — Ага, особенно болото в доме из ничего, — сквозь плохо сдерживаемый смех произносит Эвердин. На его демонстративный гнев она отвечает новой колкостью. — Вот и ставь ёлку сам, ты же можешь.       — Ну и могу, — пыхтит Пит, протаскивая дерево в гостиную и специально при этом стуча им о стены, как будто воды и так не накапало. Девушка снова закатывает глаза и мимоходом убирает хотя бы часть "болота" из прихожей.       — Ки-и-и-итни-и-исс! — вдруг несётся из гостиной. Она бросает своё занятие и идёт к мужу, нарочито не торопясь:       — Что?       — Где у нас ёлочные игрушки? — вопрошает Мелларк, невинно хлопая ресницами.       — Значит, без меня всё-таки не обойтись? — ехидничает Китнисс.       — Ты же знаешь, что я без тебя даже блины плохо пеку, — напоминает парень смущённо. Она вручает ему коробку с украшениями и даёт себя поцеловать, думая, что с таким мужем, как Пит, можно полюбить не только Рождество, но и вообще всё на свете.