Отблески

Грохот эхом раскатывается по комнатам, заставляя подскочить в постели и сразу же начать шарить рукой рядом в поисках него. Но другая половина кровати пуста, и внутри все леденеет. Медленно спускаю ноги на пол, мимолетно поджав пальцы от холода, встаю. Мысленно благодарю Джеймса за то, что под кроватью лежит заряженный пистолет, достаю его и, старательно обходя скрипучие половицы извилистым маршрутом, продвигаюсь к двери. В коридоре пусто, темно и прохладно - по дому своевольно гуляют сквозняки. Коврики с затейливыми узорами скрадывают шаги, единственным звуком в тишине остается мое дыхание, слишком громкое, чтобы я могла оставаться незаметной. Почему-то возникает желание нацепить очки, и приходится одергивать себя, потому что у меня все равно дальнозоркость. Из-под двери ванной виднеется тонкая полоска света, многократно отраженная мелкими осколками, рассыпанными по полу. Присев, сразу прикусываю губу - колени хрустнули слишком громко - и беру в руки один из осколков. В нем потерянно мечется мое собственное отражение. Это зеркало. Берусь за ручку двери. Короткий выдох, дверь распахнута, пистолет поднят - все как учили, быстро и чисто. Барнс стоит спиной, оперевшись руками на раковину и тяжело дыша. Его майка вся пропиталась потом, а на стене, там, где висело зеркало, теперь дыра, вокруг которой разбитая плитка. По всему полу разбросаны осколки того же самого зеркала, частичку которого я все еще машинально сжимаю в пальцах. Опускаю пистолет, он не нужен. В этом доме мы все еще одни. - Ты в порядке? - голос спросонья звучит хрипло, а вопрос - по-дурацки, но нужная реакция есть. Барнс оборачивается. У него пустые глаза. На меня снова смотрит Зимний Солдат. Пячусь назад, выронив пистолет, который приземляется с гротескным грохотом. Осколки хрустят под ногой мужчины, когда тот делает шаг вслед за мной. Умом я понимаю, что нужно уносить ноги, пока меня не прикончили, но и бросить его в таком состоянии не могу. - Очнись же, черт возьми! - вскрикиваю в тот же момент, когда металл бионики обжигает запястье. Солдат меня не слышит. Он слышит лишь какие-то голоса у себя в голове, приказывающие убивать, активирующие оружие "Гидры". Удар приходится точно в солнечное сплетение, выбивая к чертовой матери все остатки воздуха из легких вкупе с чистотой сознания. Перед глазами все меркнет, я бесформенной кучей оседаю в руках мужчины, успев лишь порадоваться тому, что бил он живой рукой. Будь это иначе, у меня уже давно была бы дыра в груди. Страшно становится не от того, что Барнс сейчас меня убьет, а из-за стеклянных, пустых глаз. Цепляюсь за его плечо в отчаянной попытке устоять на ногах. Пусть добьет, но придет в себя. Я должна что-то сказать, но не могу издать ни звука - воздуха все еще нет. - Это не ты, - наконец звуки складываются в связные слова. - Вернись. Прошу. Выражение его лица неуловимо меняется, а затем Барнс отпускает мою руку и падает без сознания. Не давая своему собственному соскользнуть в волнами накатывающий мрак, с трудом вытягиваю туловище из-под тела мужчины - он рухнул, придавив меня. Привалившись к стене, некоторое время сижу, налаживаю дыхание. Потом, еле встав, переворачиваю Барнса на спину и убираю волосы, упавшие ему на глаза. - Какого хрена с тобой случилось? - шепчу. Но ответ можно будет получить лишь тогда, когда он очнется. До тех пор есть немного времени, а значит, запах успеет выветриться. Утренняя сигарета - это нечто особенное. Выкуриваю ее в несколько глубоких затяжек, с удовлетворением ощутив знакомое головокружение. Присев рядом с мужчиной, откидываю голову и прикрываю глаза. Кажется, даже успеваю задремать, потому что по внутренним часам прошло всего ничего, но в окно спальни уже светит солнце. Барнс уже с трудом, но поднимается.  - Что произошло? - Ты не помнишь? - он отрицательно качает головой. Естественно. - Идем, - пытаюсь подставить ему плечо, но Барнс перехватывает мою руку, красноречиво глядя мне на грудь. Опускаю глаза и вижу, что ворот ночной рубашки разорван и открывает живописную гематому аккурат на солнечном сплетении. Странно, что я не заметила, как ткань разошлась, вроде должна была услышать треск. - Плевать, идем, - повторяю и тащу его вниз. Когда мы добираемся до гостиной, выдыхаю. - Теперь расскажи, что ты помнишь? Барнс морщит лоб. - Я проснулся оттого, что болела голова. Пошел в ванную, посмотрел в зеркало, а дальше провал. Потом очнулся на полу. А сейчас ты рассказывай, что произошло. - Ты каким-то образом отключился, будто бы после кода активации. Сработал вживленный механизм, и ты выполнил то, что было заложено - функцию оружия, - медленно выговариваю. Джеймс кивает на разодранную ночнушку: - Это опять я сделал. Это опять не ворос. - Нет, на ручку двери напоролась, пыталась сбежать, - неуклюже вру. Но не получается, мужчина видит меня насквозь. Уперевшись локтями в колени, он обхватывает голову, зарываясь пальцами в волосы. - Я пытался что-то вспомнить, что-то важное, - вполголоса говорит. - Но голова раскалывалась, и я не могу понять, что именно. Встаю и притаскиваю два стакана воды и аспирин. Вытряхиваю по две таблетки и залпом проглатываю свои. - Нужно еще время и постоянные попытки. В таком случае память восстановится, пусть и не до конца, но почти все воспоминания вернутся. Знаешь, - отставляю стакан в сторону, - это удивительно, что ты вспомнил так много после шокотерапии. По хорошему ты должен был забыть абсолютно все. - Я и забыл, - отзывается Джеймс. - И если бы не ты, я бы так ничего и не вспомнил. - Не надо, - обрываю его, снова чувствуя вину, тяжелым камнем давящую где-то в груди. Солнце мягко касается коврового покрытия, затем замерзших ног. Рассвет седьмого дня не слепит, а согревает. *** Времени осталось в обрез, поэтому пора решать, что делать дальше. Возвращение на базу "Гидры" отменяется в любом случае. Но встает вопрос: куда нам деваться? Делюсь этой мыслью с Джеймсом, обгрызая кончик карандаша. Барнс флегматично пожимает плечами, не спеша пускаться в пространные рассуждения. И тут меня осеняет. - Нью-Йорк! - восклицаю, роняя карандаш на стол. - Конечно же в Нью-Йорк, а именно - в Бруклин. Там мы найдем те места, где ты жил, и, возможно, это послужит катализатором к возвращению твоей памяти. - И когда вылетаем? - интересуется мужчина. Вновь подбираю карандаш и запускаю в него зубы. - От моего отпуска осталось три дня. Вечером десятого дня прилетит самолет "Гидры", а значит, нас не должно здесь быть уже за ночь до этого, - вслух рассуждаю. Барнс молча кивает, соглашаясь. За все время после утреннего погрома он сказал от силы десять слов, три из них уместив в последний вопрос. Сажусь в кресло, сдержавшись, чтобы не поморщиться от боли в груди. Ушиб серьезный, а вкупе с сигаретой для моих и так уже ни на что не годных легких он становится почти непосильной нагрузкой. Естественно, что Джеймс это замечает. - Прости, - коротко говорит он. Натягиваю воротник блузки повыше, хоть это и без надобности. - Прекращай извиняться. - Ты тоже постоянно извиняешься, - морщинка между бровями становится глубже. - Мне хотя бы есть за что, - отрезаю. Барнс вскидывает брови: - А мне, по-твоему, не за что? - Именно так. Мы смотрим друг на друга. На его лице отражено мое собственное упрямство. Отвожу взгляд и усмехаюсь. - Ладно, хватит, не будем спорить. В любом случае, нужно что-то придумать на тему перемещения в Нью-Йорк. А если мы разругаемся, то пиши пропало. Барнс вздыхает и прикрывает глаза. Очевидно, что ночное помутнение рассудка его испугало, хоть он и старается этого не показывать. Зимний Солдат не испытывает страха. А вот Баки Барнс может. Пересаживаюсь на подлокотник его кресла, трогаю за плечо. - Может, все-таки скажешь, что с тобой творилось? - Говорил же, не помню, - огрызается мужчина. - Помню отражение в зеркале, а потом все как в тумане. В какой-то момент услышал, что ты кричишь, и все, конец. - Тогда ты и отключился, - заключаю, постукивая кончиками пальцев по скрытому под тканью футболки металлу. Такое впечатление, что у Барнса в голове вспыхивает и гаснет лампочка, отвечающая за освещение трезвости мышления. - А что, если подобное повторится? - поворачивается ко мне Джеймс. Наклоняю голову, прижимаясь щекой к его волосам: - Мы что-нибудь придумаем. Он благодарно кивает, оценивая короткое "мы". Мои хриплые вздохи скальпелем взрезают тишину. *** Барнс куда-то пропадает без видимых на то причин. Блуждаю по дому, флегматично таская с собой чашку с безнадежно остывшим чаем, и наконец застаю себя за тем, что держу в руках карманную аптечку и запускаю пальцы во внутренний карман за прозрачным пузырьком с белыми таблетками внутри. - Что это? - от неожиданности шарахаюсь в сторону, роняя пузырек на ковер. Джеймс наклоняется, поднимает его и внимательно рассматривает. В его ладони крошечная колбочка кажется еще меньше. - Ты эту дрянь глотала? - спрашивает он. - Из-за этих таблеток ты задыхаешься теперь? - Успокойся, - стараюсь говорить ровно, хотя по спине проходится холодок от низкого голоса мужчины и взгляда, полного искренней злости. - Что это вообще? "Один из тысяч моих грешков". Черти шепчут: "Давай, Ридли, признавайся". - Это транквилизаторы, - со вздохом отвечаю. - Они разрабатывались для людей со сверхсилами вроде тебя. Одна доза может полностью обезвредить суперсолдата. Но при тестированиях выявились несколько недочетов: эти препараты не только обездвиживали и действовали как снотворное, но еще и наносили ущерб иммунитету и деятельности центральной нервной системы. Их признали непригодными и назначили меня ответственной за утилизацию. Но не вся партия отправилась в расход. Я оставила себе некоторую часть. Еще одно признание. На миг прикрываю глаза: сколько еще Барнс узнает обо мне? Сколько еще эпизодов, что я предпочла забыть, всплывет на поверхность? Но с другой стороны, возможно, Джеймс чувствует то же самое. Может быть, он совершенно не горит желанием делиться со мной своими воспоминаниями, но у него нет выхода. Ни у кого из нас его нет. Чтобы помочь ему, я должна вытаскивать скелеты из шкафов. Но в данный момент мужчина, кажется, готов ударить меня еще раз. - Какие у этих таблеток побочки? - Сильный удар по иммунной системе, галлюцинации, частичная временная потеря координации и самое лучшее - глубокий сон. Хотя это не побочный эффект, а даже приятный, - криво усмехаюсь. - Дура, - неожиданно беззлобно бросает Барнс. Куда только девалась ярость из серых глаз? - Знаю, - со вздохом откликаюсь. Дура и эгоистка. Пузырек бесследно исчезает, и вместе с ним рвется еще одна ниточка, связывающая меня с "Гидрой". Мосты понемногу горят, не все сразу, не все полыхают, но прогресс заметен. Думая о горящих мостах, прихожу к одной безрассудной, но единственно верной мысли. Мы не сможем лететь в Нью-Йорк спокойно, если позади останется свидетельство нашего пребывания здесь - целый дом, полный следов и отпечатков, носящий на себе признаки того, что в нем жили люди. - Дом придется сжечь, - говорю вслух. Огонь кажется самым надежным средством против преследования, которое сможет все скрыть. Барнс сразу ловит мою мысль с этих трех слов. И молча кивает, соглашаясь. Я горько сглатываю, чувствуя боль в солнечном сплетении, и зачем-то иду наверх собирать вещи. *** В последнюю ночь в доме бабушки не могу уснуть. Спускаюсь в подвал, притаскиваю оттуда идеально сохранившиеся канистры с керосином и несколько коробков спичек. Джеймс уже два часа как заснул, мне удалось уговорить его поспать перед долгим перелетом. Я долго сидела около него, слушая ровные вдохи и выдохи и поглаживая бионические пальцы. Самовнушение зачастую работает, но в этот раз подвело - сколько бы я не внушала себе, что все будет хорошо, ничего не работает. Прохожусь по коридору, разглядывая фотографии в рамках. Отец, мать, я, брат, сестра, бабушка и дед в разные моменты жизни. В молодости черты лица бабки напоминают мои. Да и темные волосы я унаследовала от нее. Когда до запланированного времени вылета остается полтора часа, я откупориваю первую канистру. Щедро поливаю всю гостиную, кухню и лестницу. Едкий запах заставляет глаза слезиться, но я упрямо продолжаю свое дело. Наконец, когда почти все поверхности в доме покрыты слоем огнеопасной жидкости, перевожу дух, смахивая волосы со лба. Бужу Барнса, и мы вместе покидаем постройку. Задержавшись на немного в дверях, оглядываю эти почти-родные стены и совсем не уверенным движением кидаю зажженную спичку. Здание вспыхивает буквально за полминуты. Языки огня вырываются из окон, лижут стены, пожирают крышу. Жар опаляет лицо, и я делаю шаг назад. Совсем скоро дом превращается в какое-то подобие адского пламени. Крыша рушится с оглушительным треском, поднимая сноп искр, взметнувшихся в темное небо. Неосознанно хватаюсь за руку Джеймса в поисках опоры. Он легко удерживает меня и увлекает за собой в сторону леса. - Идем. Огонь потрескивает, еще долго освещая нам дорогу. Самолет спрятан так, что незнающий человек блуждал бы вокруг и ни за что бы не догадался, что вот эта куча дерна, мха и веток - летательный аппарат. Вспоминаю свой перелет сюда, и сразу становится дурно. - Воздушная болезнь, она самая, - едко отвечаю, поймав насмешливый взгляд Барнса. Когда мужчина уверенно поднимает самолет в воздух, зажимаю рот рукой и стараюсь не думать о том, что мы сейчас в четырех тысячах футов над землей. Впереди ждет Нью-Йорк, город, который значит все для Джеймса. По крайней мере, значил. Прежде, чем от тошноты и мерного рокота двигателей я отключаюсь, успеваю услышать: - Знаешь, в Нью-Йорке меня все звали Баки.