Отблески

Туман такой, что хоть ножом режь на кусочки. Непонятно, в моей голове ли, или снаружи, но обволакивает как надо, что я не соображаю, что творится. Наверху что-то гремит, осыпает меня песком, по плечу стучит камушек и, отскочив, падает прямо перед глазами. Тут же впериваю в него взгляд. Этот камушек на самом деле существует, а не является порождением моего больного мозга. За ним падает ещё один, и ещё, и все пребольно стучат по спине. Сыпятся откуда-то сверху, откуда доносятся звуки выстрелов и скрежет металла о металл. Сильнее обхватываю голову ладонями. Мне до тошноты страшно, ободранные о камень при падении руки кровоточат, и я начинаю непроизвольно трястись. Выстрел. Выстрел. Чей-то крик. Может даже мой. Глохну и слепну, весь мир сужается до одного пресловутого камушка, который вдруг подскакивает. Наверху гремит взрыв. Крепко зажмуриваюсь, зажимаю ладонями уши, сколько сил есть, скорчиваюсь на каменном полу. Воспалённое сознание предлагает версию, что на самом деле ничего не происходит, а все, что я вижу - в моей голове. Кошмарный сон, и только. Да вот очередной булыжник, в этот раз стукнувший по затылку, разрушает мою теорию. Поднимаю голову, ойкнув. Надо выбираться. Что толку сидеть здесь и ждать, пока пришибёт камнем, если можно вернуться туда, откуда меня вытолкнули. Ползу вперёд, обдирая локти, натыкаюсь лбом на металлический штырь, торчащий из куска бетона. Конечно же, ржавая железка тут же раскраивает мне кожу, и кровь льётся вниз, в глаза. - Черт бы побрал это все, - ругаюсь себе под нос. Страх подталкивает в спину, заставляет ползти быстрее из этого каменного мешка вперёд, на воздух, которого снова не хватает. Снова стрельба. Приходится поднажать. После полутьмы дневной свет ослепляет, глаза режет вместе с заливающейся кровью, и я теряю ориентацию в пространстве - где я? Что происходит? Возвращает в реальность знакомый крик: «Ложись!». Рефлексы срабатывают на ура, я падаю на землю как подкошенная, лицом в асфальт. Замечательно. Над головой свистит пуля, за ней же заточка. Сразу же после меня дергают за локоть, я оказываюсь за затянутым в чёрную форму плечом. Барнс оборачивается и рычит: - Беги! Я бы побежала, но куда? Где машина? Где хоть что-то? - Я остаюсь! - трясу головой. Пусть лучше пристрелят. Барнс слишком занят перестрелкой, чтобы спорить. Задвигает меня себе за спину и красиво вышибает мозги двум солдатам. Пытаюсь сосчитать, сколько их. Три, четыре... Сбиваюсь на шестом, потому что их количество резко сокращается по мере того, как Барнс прокладывает нам дорогу сквозь их строй. Следую за ним, шаг в шаг, стараясь не пускать мысли о собственной бесполезности в голову. Тишина наступает слишком резко, прерываемая только моими хриплыми вдохами. Осторожно оборачиваюсь, и только долгие годы врачебной практики помогают оставить содержимое желудка на месте. Вся площадка залита кровью, ошмётками мозгов и изломанными трупами. И не такое видали - напрасно храбрится сознание, но тщетно. Одно дело, когда это все творится в стерильно-белых стенах лаборатории, где каждая капля крови находится под надзором врача, а совсем другое - такая бойня, в которой главная цель простая, как дважды два. Выжить. Любой ценой. Барнс непреклонно тащит меня вперёд, не обращая внимания, что я в безбожном ступоре. Снова трясу головой в надежде, что там что-то прояснится. Куда там, ничего не меняется ни на грош. Оставив бессмысленные попытки, позволяю почти нести себя, хотя предплечье, на котором сжаты металлические пальцы, уже ноет от боли. Он останавливается наконец, когда я уже готова сдаться и начать скулить. Снова встряхивает меня; чувствую, как взад-вперёд мотается голова, слышу требовательный окрик: «Ридли!». Перед глазами все плывёт. Барнс бросает попытки привести меня в чувство и просто взваливает на плечо. Болтаюсь головой вниз и ужасно хочу открыть рот и завопить, что я здесь, я хочу что-то сделать, хочу помочь, но я просто не могу. К настоящей бойне я оказалась совсем не готова. Барнс сгружает меня в машину, садится на водительское место и неожиданно заботливо перетягивает ремень безопасности мне поперёк груди. Откидываю тяжелую голову назад и предаюсь самому низкому чувству из всех возможных - саможалению. Рядом Джеймс выжимает из машины все возможное. Двигатель ревет, а Барнс бросает короткое: - Ты как? - Погано, - против воли срывается с языка. Хотела сказать «нормально», но выдала себя с головой, дура. Становится грустно. Упираюсь лбом в оконное стекло, жмурюсь до боли. - Знаешь что? - спрашиваю у своего отражения. Отвечает, ожидаемо, Барнс. - Что? - Мы за собой не прибрались, - фыркаю, вспоминая брызги крови на площадке и кое-где раскиданные мозги, и вдруг начинаю истерично смеяться. Крыша едет давно и капитально. *** Ломит все тело, даже глаза больно открыть. Пытаюсь перевернуться на бок и снова забыться в полусне-полуотключке, но поздно - прошивает понимание, где я, и что всё-таки произошло. Проснуться ещё здорово помогает впившийся под рёбра подлокотник кресла, я распахиваю глаза и сразу становится легче - Барнс за рулем, он в порядке, крови нигде не видно. - Лучше? - спрашивает он, не отрывая глаз от дороги. - Да. Мы давно уже едем? - Не засекал. - Останавливайся, тебе надо отдохнуть, - трогаю его руку кончиками пальцев. Он мимолётом сжимает мою ладонь, но отрицательно мотает головой. - Я пытаюсь понять, как они нас отследили. - У них везде уши. Хозяйка квартиры могла кому-то сболтнуть, или в бакалейном заметили. А слова пошли по цепочке и дошли до того, кому это надо, - шепчу. Малодушно даже надеюсь, что Барнс меня утешит, скажет, что с кем не бывает, все иногда совершают глупости, но он молчит, только губы сжимает сильнее. И у меня сжимается сердце. Он тоже не железный, а прикрывать мою бесполезную задницу - не самая лёгкая задача. Хочу протянуть руку, но не смею. Хочу выброситься из этого внедорожника к чертям собачьим. Больше никаких мотелей, никаких людных мест. Барнс без лишних сантиментов угоняет машину каждый раз, стоит топливу закончиться на предыдущей. Стараюсь игнорировать факт, что иногда приходится избавляться от владельцев, и трусливо отвожу взгляд. Новый рассвет перебивает сон, а я ёжусь под холодным солнцем. Становится невообразимо тоскливо, стоит только глянуть, как Барнс возится с очередной машиной, перетаскивая в багажник сумку с оружием - я понимаю, что счёт идёт на дни, если не на часы. Нас найдут. Невидимый дамоклов меч в руках зло блестящего круглыми стёклами очков Золы нависает угрожающе над головой. Встреча неизбежна. Барнс сосредоточен, у него внутри невидимый двигатель, что тащит его самого и меня в качестве бесполезного придатка вперёд, подпитываемый вполне очевидной целью. Он все больше молчит и замыкается в себе, хотя я предполагала обратное. Это сразу нагоняет смутные мысли - а если поспешила, не дала окрепнуть, вытащила слишком рано, хотя не должна была бы? Если бы да кабы, но кусаются эти мысли ощутимо, вместе со страхом, что Зимний Солдат вернётся. Он был создан убивать, а этим Барнс сейчас, по сути, и занимается. Ловлю на себе задумчивые взгляды, в которых читаю расчетливую позицию Солдата - от балласта надо избавляться. Балласт в данной ситуации - я. Я бы не стала его винить. Но потом тёплые пальцы находят мои, и страх отступает. Раскроенный об неизвестно как найдённый штырь лоб саднит. Сковыриваю корочку, веду пальцем по ране, удивляюсь, когда по тыльной стороне ладони прилетает легкий шлёпок с ноткой укоризны. - Ладно, не буду заливать кровью салон, - с напускной веселостью говорю. Барнс косит серыми глазами, хмыкает, но молчит. Я верю краем сознания, что все будет хорошо. Позволяю себе надежду, которая утихомиривает все то, что бушует внутри, но стальной голос логики говорит: нам конец. За теми, что приходили, придут другие. И их будет больше, они будут сильнее и умнее. Они смогут нас перехитрить. О том, что ждёт наивную докторшу, предавшую Гидру и выкравшую главное ее оружие, стараюсь не думать. Иначе воздух застывает в легких. Мы оба измотаны - Барнс в разы больше меня - в постоянной паранойе, я в борьбе с собственным телом, что медленно, но верно отказывает. На очередной стоянке подхожу к нему, протягиваю руки. Баки заключает меня в объятия, и я шепчу ему в плечо: - Ни завтра, ни сегодня, никогда не предам. Не оставлю. - Знаю. Я тоже, - говорит он мне тёплыми губами, и я на миг отстраняюсь от реальности, прикасаясь к ним своими. Он все, что у меня есть. Он затыкает чертям их поганые глотки одним своим присутствием. Он не тот, кем был а прошлом, но и не тот, кем его хотели сделать. - Люблю, - звенит уже тверже, чем несколькими часами ранее. - Как мило, - набат. Я знаю этот голос. Я знаю человека, что это говорит. За спиной стоит Нейтон Голд и скалит в улыбке желтоватые зубы. *** Ствол к собственной голове - не так страшно, как чёрное дуло пистолета у виска человека, за которого ты готов положить жизнь. Барнс напрягается всем телом, океан в серых глазах покрывается толщей льда за считанные секунды. У него за поясом глок, я знаю. У него заточка где-то под рукой. У него перед носом мое бледное лицо и гребанный Голд, вдавливающий оружие мне в затылок со словами: - Только дёрнись. Пытаюсь движением губ или хотя бы взглядом передать, чтобы Барнс дернулся, вытащил заточку и показал этому ублюдку, что такое лезвие в трахее, но он безмолвно поднимает обе руки. Об бионику случайный солнечный луч разбивается на сотню крошечных отблесков. Черти надсадно воют. Они победили. - Ты, мразь... - оборачиваюсь к Голду, чтобы его кулак обрушился мне на лицо. Падаю сломанной куклой. Челюсть, кажется, просто отвалилась - не чувствую ее ни одним нервным окончанием. - Док, признаться, вы достали, - морщится тот. И самое страшное, что в его голосе очевидно звучит досада. Раздражение, словно я комар, жужжащий у него над ухом. - Взять их, - коротко бросает Голд, и солдаты в одинаковой чёрной форме смыкаются вокруг удушающим кольцом. - Совсем забыл, - усмехается вдруг Голд и, преодолев расстояние между нами в пару шагов, с размаху всаживает Барнсу в плечо шприц. - Нет... - на третьей выговоренной букве тот оседает на землю, прямо рядом со мной. Беспомощно наблюдаю, как его грузят на носилки, пристегивают широкими ремнями за запястья и лодыжки, протягивают один поперёк горла. У меня самой в лёгких разгорается пожар, что выжигает последние капли здравого смысла, оставляя только всепоглощающую боль. - Эту в наручники, - небрежно бросает Голд. Металлическая цепь жжёт запястья холодом. Меня рывком ставят на ноги, толкают в спину - спотыкаюсь - и тащат, тащат, тащат, пока степь вокруг не сменяется металлической утробой самолета. Тычок снова, и вот я падаю на колени рядом с носилками, где лежит без сознания Барнс. Нейтон Голд даёт сигнал подниматься в воздух, а сам опускается на корточки и разглядывает меня с нездоровым любопытством. Так я смотрела на лабораторных мышей, впрыскивая им сильнодействующий яд. - Знаете, док, чтоб вас найти, мне пришлось попотеть. И мне это ой как не понравилось. - Ты все равно не убьешь меня, - выплёвываю. - Зола дал тебе приказ доставить меня живой. Откровенно блефую - у меня ни малейшего понятия, в каком состоянии меня приказали схватить. Это Зимний Солдат нужен Гидре живым. Столь сильное оружие незаменимо. Насчёт остальных... Незаменимых нет. Но моя бравада попадает в цель. Голд щерится, потирает ладонь, и замечаю там шрам, где ткани были пробиты насквозь ножом Барнса. - Все верно. Мне приказали доставить вас живой. Только вот насколько живой, - в его водянистых глазах отчетливо видна издевка, - не уточняли. Миг короток, но я утыкаюсь в пол кабины даже с некоторым удовольствием. В голове звон, во рту металл, его слишком много, приходится сплюнуть. Красная лужица с белым кружочком посередине. Провожу языком по зубам, и верно - один сколот почти под корень. Улыбаюсь Голду в ответ, почти искренне. - Пошёл нахрен. Остаток полёта проходит в полнейшем тумане, под своеобразным куполом боли, что обрушивает на мое и так измученное тело его тяжелый армейский ботинок. *** Глаза режет. Пытаюсь потереть их, но запястье не слушается. Дёргаю сильнее. Ничего. Пробую поднять ногу, но лодыжку обжигает. Осознание приходит не сразу, но стоит ему появиться, безысходность приковывает сразу и без предисловий. Я привязана к столу, перетянута ремнями, что не смогу разорвать даже при всём желании. Захожусь в приступе кашля, что выгибает спину дугой и отдаёт в ребра. - Нора? - Джеймс? Он здесь. Сразу следом - облегчение, своеобразное обезболивающее, потому что Барнс тут, он жив, его не тронули, по крайней мере, пока что. - Здравствуй, Нора, - вкрадчиво произносят над головой, и ледяной лабораторный свет отражается бликом в слишком знакомых круглых очках профессора. - Давненько я тебя не видел.