Отблески

"Обнулить". Звучит так, будто компьютер перезагрузить. Хотя, формально, это так и есть, ведь человеческий мозг по строению до чертиков похож на компьютер. Даже программируется так же. Но ни о каком программировании я не думаю, пока мечусь по комнате в поисках решения своей персональной проблемы. Черт подери, люди же часто не выживают после процедуры обнуления, а тут еще человек, только что перенесший операцию, к тому же носящий на себе проект, в который вкладывала душу целая команда. Нет. Нельзя так. Мне нужно переубедить Золу, попытаться договориться с ним отложить обнуление на некоторое время, хотя бы дать телу пациента восстановиться. Останавливаюсь посреди комнаты, достаю очередную сигарету. Такими темпами произойдет одно из двух: либо ненавистные черти умрут от передоза дымом, либо я скончаюсь от того же с ними заодно. Тем не менее я выпускаю струю дыма в потолок и напряженно думаю. Нельзя его обнулять, черт подери. И тут, видимо, дым действует на мозг - в голове вспыхивает идея, которая может помочь и мне, Барнсу. - Он же не выдержит! - говорю зеркалу. Зеркало безучастно и безмолвно показывает мне меня во всей красе - растрепавшиеся волосы, синяки под глазами, раскрасневшиеся от напряжения щеки, да клубы дыма вокруг. Наспех привожу себя в порядок: волосы в пучок, щеки сполоснуть холодной водой, синяки никуда не деть. Выспаться, в конце концов. Кэт врывается без стука, несет еще по чашке кофе - себе и мне. Плюхается на стул и скороговоркой выдает, что "твой пациент снова дрыхнет без задних ног, а Зола сказал, чтобы ты подготовила все к процедуре обнуления". Последнее слово режет слух, хотя на первый взгляд ничего раздражающего в нем нет. Незнающему человеку оно ничего не скажет, но для меня звучит, как колокола на похоронах. Я слишком хорошо знаю, что переживают пациенты во время этой процедуры. Профессор Зола часто отправлял меня проводить обнуления. После этих процессов я запиралась в ванной и тряслась в ужасе по несколько часов. Вспомнив о Кэт, останавливаюсь и спрашиваю ее, сжимая чашку в руке: - А это не может подождать? - Нет, - весело отвечает подчиненная, - профессор сказал, что пациент представляет угрозу для всей "Гидры". Этот Барнс что-то говорит в бреду... - Он же вроде спать должен, - перебиваю ее. Кэт кивает. - Тогда почему в бреду? - Ну, не так выразилась, - отмахивается девушка. - Он сквозь сон бормочет, зовет своего дружка Стива, ну, который Роджерс, говорит что-то про "Гидру", в общем, угрозу представляет. Ты только представь, что произойдет, если Барнс сможет каким-то образом подать сигнал Роджерсу? Это же будет катастрофа, они нас найдут! Нет, профессор прав, нужно привести парня в порядок перед использованием. "Использованием". Цинично звучит, будто это и не человек вовсе, а предмет, который нужен будет только для того, чтобы элементарно эксплуатировать. Хотя, по сути, так и есть. Беру себя в руки. Нужно ответить Кэти. - Да, профессор прав, как всегда, - спокойно говорю, и слова падают в тишине, как капли воды в раковину, чтобы потом утечь в никуда. - Если учесть, какой силой обладает наш протез, то да, парень представляет серьезную угрозу, особенно теперь, когда узнал, где находится. Кэт согласно кивает и что-то трещит про то, какая я молодец, что смогла провести такую сложную операцию, а я почти не слушаю. У меня черти надрывно воют, сучат лапами и сжимают сердце. Я боюсь признаться себе, что дико трушу, и хочется, чтобы меня саму обнулили из-за собственной слабохарактерности. Через некоторое время вежливо выпроваживаю Кэт, сопровождая ее словами в стиле "нужно поспать перед завтрашним, сосредоточиться" и так далее. Кэти желает мне спокойной ночи, я закрываю за ней дверь, поворачиваю ключ и снова курю, дурманю чертей. Сну я поддамся только после третьей сигареты, и неважно, что на часах только полвосьмого вечера. Просыпаюсь я будто через секунду, хотя часы упрямо показывают три сорок шесть. Ого, восемь часов сна, почти рекорд. Несмотря на долгое время пребывания в царстве Морфея, организм артачится, не хочет признавать, что отдохнул. Смотрю в зеркало и вижу, что нельзя спать с тушью на ресницах - теперь я похожа на енота. Зато синяки стали меньше, это даже видно. Все-таки сон дал эффект - беспорядок в голове перестал казаться чудовищным, мысли угомонились. Кто знает, может сигареты на меня действуют как снотворные, которые не действуют вообще. Смываю остатки макияжа с лица, которое кажется припухшим, снова привожу волосы в порядок. Снова пересматриваю папки на столе, нахожу аптечку первой помощи, кладу ее на видное место на всякий случай. Навожу порядок в комнате, мою чашки из-под кофе, перекусываю неожиданно найденным яблоком. Все, дела кончились. От нечего делать достаю папку с разработками для второй версии проекта, сажусь за стол и с головой погружаюсь в работу. Составление концептов, теорий и последующее воплощение их на практике всегда было одним из моих занятий еще в детстве - я рисовала различные чертежи, а позже по ним конструировала модельки. Хотела стать механиком, а получилось так, что подалась в доктора. И даже преуспела в этом занятии. Я не успеваю закончить свои наброски - раздается звонок, который по правилам дают в шесть утра. С шести утра жизнь на базе "Гидры" начинается и длится до одиннадцати вечера. Тогда дается сигнал к отбою. Время в этот раз пролетело очень быстро. Схватив удостоверение личности, которое нужно только для формальности - большинство и так меня знает - спускаюсь в столовый отсек на завтрак. Столовая еще пуста - люди пока что только готовятся прийти, поэтому я удовольствием поедаю овсяную кашу на воде в гордом одиночестве. Заканчиваю завтракать я в тот момент, когда в столовую только-только начинает стекаться народ. Здороваюсь и пробегаю мимо коллег по работе, усмехаюсь, когда они говорят, что я ранняя пташка. Мой путь лежит обратно в комнату, за нужными документами, а далее - в больничный отсек. Ноль-семь-четырнадцать. Дверь палаты открывается с тем же самым тихим шипением, которое вчера ознаменовало приход Золы. Барнс все еще спит. Немного удивляюсь, какое же сильное снотворное ему вкололи. Или как много. Но пусть лучше он спит, чем пытается бороться или оказывает сопротивление. И в том, и в другом случае хорошо ему от этого не будет. Как и вчера, сажусь на стул рядом с кроватью и достаю незаконченные наброски второй версии проекта. Да, модификация нужна, но даже так рука смотрится красиво. Металлические пластины поблескивают в тускловатом свете ламп, и я знаю, что отблески от металла тотчас рассыплются по палате, если включить освещение поярче. Черти надо мной смеются циничным, тихим смехом. Их забавляет то, что чокнутая докторша с таким удовольствием разглядывает протез. Пытаюсь их одернуть, но они смеются еще громче. Чтобы заткнуть их, перевожу взгляд на лицо своего вчерашнего пациента. Порезы никуда не делись, но выглядят намного лучше, когда промыты и перевязаны. Лоб Барнса был рассечен, мне пришлось наложить восемнадцать швов - и я помню точное количество почти на всех его ранах. Профессия обязывает. Смотрю на плечо мужчины, туда, где на повязке снова запеклась кровь, и мне хочется хорошенько ударить себя по щеке. Хорош доктор, если о протезе заботится больше, чем о самой ране пациента. Параллельно мысленно отчитываю дежурных медсестер, которые либо боятся подойти к Джеймсу, либо просто не выполнили своих обязанностей по уходу за пациентом. Осматриваю палату и, к счастью, нахожу чистую перевязь, спирт и бинты. Действовать нужно осторожно, чтобы не дай Боже не отсоединить ненароком нейроны, а во-вторых не потревожить сон Баки, хотя последнее волнует меня намного меньше, чем первое. - Где были проклятые медсестры три часа назад, - бормочу я зло, потому что лично говорила им, о том, что повязку надо менять каждые три часа. Нерадивость персонала привела к тому, что запекшаяся кровь прилепила бинты к ране, а отсоединять их нужно не просто осторожно, а сверхосторожно. Для начала чуть-чуть поливаю бинт спиртом - нужно хоть как-то размягчить его. А далее, помогая себе ножницами, медленно срезаю повязку с раны. Сердце от напряжения колотится где-то в затылке, гулко ухая в ушах, лоб взмок, но не зря Зола говорил, что рука у меня твердая. Спустя три вечности, в которые растянулись минуты, я все же отсоединяю чертов бинт. Промокаю рану бинтом, смоченным в том же спирте, накладываю чистую повязку. Все, наконец-то. Прокляв медсестер в восьмой раз, откидываюсь на спинку стула, прикрываю глаза. Даже черти присмирели, что не может не радовать в обычной, циничной манере. Но мою идиллию прерывает писк динамика около двери. Динамик вызывает: - Доктор Ридли! Подхожу к коробочке, нажимаю на кнопку ответа, говорю: - Здесь. Этот голос я уже слышала где-то, и через некоторое время все-таки вспоминаю, кто говорит - Нейтон Голд, вчерашний мой знакомый. - Подойдите пожалуйста к кабинету профессора Золы, это срочно. - Насколько срочно? - надеюсь, через динамик Голд не уловит плохо скрытый сарказм. Мне слишком сильно хочется увидеть, как Барнс проснется, и расспросить его о самочувствии. А еще сильнее мне хочется увидеть свой проект в действии. - Ситуация первого уровня, - рапортует солдат, и весь сарказм слетает с меня. Ситуация первого уровня это очень плохо. Забыв папки в палате, вылетаю из помещения, мимолетно успев облегченно подумать, что повязки я сменила и беспокоиться теоретически не о чем, но в голову лезут дурные мысли, одна страшнее другой. Ненавижу неведение. Оно медленно убивает. Лифт едет мучительно долго. Кабинет Золы находится на одном из верхних ярусов штаба из соображений безопасности. Ведь если начнется бомбежка или вторжение, тем, кто ближе к поверхности земли, намного легче будет спастись. В кабинете профессора царит некое подобие уюта, разбросаны папки, повсюду лежат бумаги. Сам Зола сидит за столом, углубившись в свои документы. Останавливаюсь напротив него, запыхавшаяся, раскрасневшаяся от спешки, хрипло здороваюсь. Блеснув очками, мой учитель улыбается и жестом указывает мне сесть. Сдвинув бумаги на стуле так, чтобы не помялись, сажусь на самый краешек, напрягаю спину. - Как дела с материалом, Нора? - профессор улыбается. Недоуменно смотрю на него, не понимая, что происходит. - Но, профессор, вы сказали, что это ситуация первого уровня, что стряслось? - колени затряслись. Черти были правы, я жуткая трусиха. Смех Золы вгоняет меня в еще большее недоумение. - Нора, неужели ты не догадалась? - усмехается он. - Никакими средствами, кроме угрозы, я не смог бы вытащить тебя из палаты твоего подопечного, поэтому пришлось прибегать к таким радикальным мерам. Вот так вот. Хорошая шутка. Растягиваю губы в улыбке, киваю с облегчением. Все хорошо, и Капитан Америка не явится мстить за своего друга. Выдыхаю и сажусь чуть удобнее - по всем признакам учитель позвал меня, чтобы поговорить. Я не ошиблась. - Нора, ты слышала, что я тебе вчера сказал насчет твоего пациента, - блеск очков напрягает. - Да, - утвердительно киваю. - Но профессор, нельзя сейчас проводить процедуру обнуления. Хоть состояние испытуемого стабильно, он все еще не готов, я боюсь так рисковать. Обнулив его, мы можем потерять проект. Лучше подержите его взаперти пять-шесть дней. С учетом скорости восстановления, он окрепнет достаточно, чтобы провести процедуру. Говорю чуть быстрее, чем нужно было бы, но Зола все же задумывается. Видимо, в моих словах есть смысл. - Что ж, - наконец разрывает повисшую паузу профессор. - Вынужден согласиться, судя по результатам последних обнулений, с этим нужно подождать. У тебя шесть дней, Нора, дольше ждать мы не можем. Мне нужно, чтобы он встал на ноги. - Хорошо, профессор. И спасибо. Тихо закрываю за собой дверь, когда меня отпускают кивком. Иду совершенно спокойно, только в лифте позволяю себе прислониться к стене и откинуть голову. Какие великолепные циничные слова я только что говорила. Впору записать и повесить на стену. А черти только и рады. Воют, вытягивая костлявые шеи, скребут по ребрам, сдавливают ледяными лапами легкие. Мне срочно нужно закурить. Сигареты в комнате, поэтому приходится делать небольшой крюк и останавливаться, пуская в лампы дым. Чертям нравится, легкие отпускает. Сейчас ограничиваю себя только одной сигаретой, дольше задерживаться не могу. Нужно срочно сообщить своей команде, что у нас строго ограниченные сроки. Подчиненные на секунду отрываются от работы, когда видят, как я распахиваю двери лаборатории, но мое заявление не удивляет их. За что они мне нравятся, так это за то, что этих парней не удивляет почти ничего. Почти. И хорошо, мне как раз нужны такие люди. Надолго в лаборатории не задерживаюсь - выбегаю обратно в медицинский отсек, чтобы забрать свои наброски, забытые в палате номер семь в спешке. И снова ноль-семь-четырнадцать. В палате тихо ругаюсь себе под нос - бумаги разлетелись по полу, видимо, упавшие под действием воздушной волны от двери. Дурацкая привычка хлопать злосчастными дверями, никак не избавлюсь. Собираю папки, пытаюсь сложить разрозненные наброски так, как было. И ощущаю, что за мной наблюдают. Поднимаю голову, сдуваю растрепавшиеся волосы с лица. И встречаюсь с взглядом ледяных, серых глаз своего пациента. Похоже, в спешке я не успела заметить, как он проснулся. Внутри постепенно разливается досада на Золу и его вызов. - Доброе утро, - наконец нарушаю повисшую звенящую тишину. - Доброе, - отвечает Барнс, пристально на меня глядя. Однажды, довольно давно, когда я только-только пришла в "Гидру", нас, еще стажеров, перебросили на север, в Сибирь. Именно там я впервые увидела Северный Ледовитый океан. Там плавало бессчетное количество айсбергов, поразивших меня своей величиной. Так вот, глаза Джеймса Барнса были такого же цвета, как и те айсберги в океане. И разбиться об эти льдины казалось до ужаса легким. - Как самочувствие? - интересуюсь, я, выпрямляя спину. Мужчина молчит, будто бы оценивая свое состояние, и через некоторое время размыкает губы: - Странно. Кажется, что прокрутили через мясорубку. Ну что ж, именно это с тобой и произошло, парень. Но радоваться выживанию не могу посоветовать Но, конечно, вместо этих слов я откладываю папки и подхожу чуть ближе к кровати, проверяя показатели приборов. - Жизнедеятельность вашего организма в норме, мистер Барнс, что не может не радовать. А теперь можно попросить вас пошевелить левой рукой? И так нахмуренные темные брови сдвигаются еще сильнее при моей просьбе, но все-таки Джеймс предпринимает попытку поднять руку. Протез, конечно же, еще не слушается своего нового хозяина полностью, но металлические пальцы сжимаются и разжимаются. Почти против своей воли издаю вздох облегчения. Нейроны прижились, отторжения нет. Великолепно. Заметив, что Барнс вопросительно смотрит на мою реакцию, спешу объяснить: - То, что рука слушается не полностью, нормально. Совсем скоро вы сможете нормально управлять ею, Баки. Видимо, радость я сдерживаю хуже некуда, потому что Джеймс усмехается, глядя на меня: - А вы, как я понимаю, приставлены Золой присматривать за мной. - Да, правильно понимаете. - А почему не убили сразу? - вопрос в лоб. Молодец, Барнс. Мало кто бы рискнул так резко спросить. На честность отвечаю честностью, из принципа. - Потому что вы были нужны как подопытный. - Для этого, - мужчина показывает на левую руку. Киваю. Отрицать нечего, все равно через шесть дней он ничего не будет помнить. При этой мысли черти царапаются под кожей, рвутся наружу. - И я на самом деле нахожусь в "Гидре", и мне это не приснилось, ведь так? - Да, - снова кивок. Если так будет продолжаться и дальше, я превращусь в китайского болванчика. - Значит, зря вы меня не убили, - Джеймс откидывается на подушку, устало прикрывает глаза. Мне сразу становится легче, потому что буря в океане ненадолго прекращается, лед застывает, а у меня появляется возможность вырваться из ледяного плена. - Отдохните, Баки, - обхожу кровать, чтобы проверить повязку. Вроде бы все нормально, на бинтах нет следов крови. Значит, процесс заживления идет, можно не беспокоиться. В тот момент, когда я наклоняюсь пониже, чтобы получше рассмотреть перевязь на предмет каких-нибудь ухудшений, Барнс открывает глаза. И, черт его подери, Северный Ледовитый снова захлестывает меня с головой. - Хорошо, док, - иронично говорит Джеймс. - Постараюсь отдохнуть. Я молчу. Сказать нечего, что бывает очень редко. Поэтому просто сжимаю губы и выхожу из палаты. Барнс не первый пациент, который раздражает, но первый, кто вгоняет меня в ступор. А самое главное, что выбивает из колеи - его реакция. Я ожидала нечто, похожее на вчерашнее - протесты, отрицания. Но нет. Единственное, чего я дождалась - это буря в его глазах, но полное внешнее спокойствие. Не смогу я обнулить его. "Слабачка", - подначивают черти. Мысленно шикаю на них, хочу заткнуть их пасти, но они не умолкают, еще долго издеваясь надо мной. Остаток дня проходит более-менее размеренно. Моя помощь понадобилась всего двум солдатам, имевшим неосторожность подставиться под неприятельские пули на задании. Одно сквозное ранение и пуля, застрявшая в бедре у другого. Обычная, рутинная работа, прерывающаяся визитами в седьмую палату каждые три часа. Треклятые медсестры.