Отблески

Чашка с кофе горячая, она обжигает ладони, однако не обращаю на это внимания, упрямо хватаюсь за округлые керамические бока. Ощущение такое, что она сейчас прожжет мне кожу, расплавит мышцы и доберется до костей, превратив их в прах. Черт. "Хватит драматизировать", - одергиваю себя. Цепляться за прошедшее бесполезно, но оно само не отпускает. Держит за саднящее горло липкими пальцами, шепчет в ухо. Рывком встаю, чуть не опрокидывая чашку. Метаться по комнате уже входит в привычку, странную, но успокаивающую. Заснуть я так и не смогла - просидела всю ночь, закутавшись в одеяло, потому что меня трясло. Под утро заставила себя встать и сделать кофе, который приятно согрел и вытеснил едкий привкус лжи из глотки. Подхожу к зеркалу. На горле остались синяки разных оттенков лилового, к которым больно прикасаться. На бледной коже они выглядят гротескно и совсем не к месту, почти неприлично. На завтрак спускаюсь совершенно разбитой, и никто не спрашивает, почему у меня на шее повязан шарф. Глотать больно, поэтому все отведенное для завтрака время сижу с чашкой чая - для разнообразия - и посасываю мед, предназначенный для того, чтобы намазывать его на хлеб. Думаю о том, что нужно сделать сегодня - проверить, как там раненые, приступить к сборке второй части проекта, навестить... Одергиваю себя. Не Барнса. Солдата. Начинаю с раненых. На мою радость, с ними все в норме, двоим даже снимаю швы. Некоторые подмигивают мне, а я в ответ закатываю глаза. Все мужчины как дети, право слово. В нашу лабораторию возвращаюсь с довольно-таки приподнятым настроением. Хоть и всегда хотела стать механиком, быть врачом мне тоже нравится, а отдача от этой работы весьма и весьма помогает справиться с моим обычным пессимизмом. Кэт при виде меня отворачивается, взмахнув шелковистыми волосами. В ее движениях видна досада по поводу того, что я еще жива. Поправляю шарф. Нет уж, не дождешься, подруга. - Док? - обращается ко мне новенькая ассистентка, красивая мулатка по имени Селена. - Какие планы? Прокашливаюсь, прежде чем говорить. Нужно было взять больше меда. - От профессора не поступало никаких указаний, поэтому пока ничего нового, - качаю головой. - Но у меня с собой примерные разработки второй версии проекта, с которой очень нужна ваша помощь. Лицо Селены расцветает улыбкой, и девушка берет у меня из рук папки. Ей едва-едва исполнилось девятнадцать, и я ей искренне завидую. В свои неполные двадцать пять я ощущаю себя древней старухой куда чаще, чем следовало бы. Та же Кэт, которая младше меня на год, ведет себя соответственно своему возрасту... Хватит уже. Мотаю головой и вслушиваюсь в предложения коллег. Это улучшить, тут облегчить, там добавить, а здесь подвинуть несколько деталей. Некоторые их идеи даже нравятся; а себя хочется с силой хлопнуть по лбу за невнимательность к мелким деталям. Ведь могла же заметить погрешности в работе, так нет, надо было притащить все ошибки на всеобщее обозрение. Окидываю взглядом коллег. Многих из них я знаю давно, с самого прибытия в "Гидру" стажеркой. Тогда они были начальниками. А затем Зола взял меня на обучение, и ситуация изменилась в мою сторону. Но с этими людьми у меня сохранились теплые отношения. Глаза останавливаются на Кэти. Она появилась в штабе всего пару лет назад, худенькая девушка, почти подросток, с широко распахнутыми глазами и стремлением улучшить мир. Как ни парадоксально, с самого начала Кэтрин прилепилась ко мне - везде ходила следом, спрашивала, что, где, как и почему. До сих пор не знаю, приставил ли ее профессор, либо же она по своему желанию захотела стать моей ассистенткой. До вчерашнего дня она была единственным человеком, которому я могла довериться на этой базе. Оказалось, что невнимательность к деталям помешала мне разглядеть ее настоящий фанатизм и преданность тем идеалам, в которых я разочаровалась. Иногда самой хочется заново поверить в эти идеалы, но трезвое мышление мешает. Секундная стрелка на часах в лаборатории бежит неожиданно стремительно, и вот уже пора идти на обед. Смотрю на циферблат, почти не веря, что время пробежало так быстро, и присоединяюсь к потоку людей, направляющихся в столовый отсек. Люблю это время, потому что сейчас серые, обычно пустые и угнетающие коридоры оживляются разговорами, а кое-где и смехом рабочих. Решаю спуститься по лестнице, так как столовая не намного ниже лаборатории, всего-то несколько этажей, а лифты забиты. Не хочу думать о том, что это скорей всего не нежелание ждать лифт, а всего лишь страх закрытой кабины. Есть не хочу, горло еще болит, поэтому просто размазываю картофельное пюре по тарелке и глотаю несколько ложек супа. Выхожу из столовой одной из первых и иду в медицинский отсек. В голове приятная, почти звенящая пустота, в которой мои шаги отдаются гулким эхом. Противно попискивающие при нажатии кнопки заполняют пустоту своими гадкими звуками, и ненавистные цифры проскальзывают перед глазами, не задерживаясь. Зачем, ведь они уже выжжены на внутренней стороне век. Ноль-семь-черт-подери-четырнадцать. Воздушные замки, которые успеваю понастроить за те две секунды, которые уходят на раскрытие двери и шаг через порог, рушатся, обращаясь в прах. Уже-не-Баки сидит на постели и в упор, чуть исподлобья смотрит на меня. Моргаю, с трудом перевожу глаза на бионическую руку, которая прикована к кровати не ремнем, как живая, а мощными наручниками. Мужчина перехватывает мой взгляд и нарочно дергает рукой, отчего цепь натягивается, но держится. Запоздало вспоминаю, что, будь это вторая версия проекта, наручники бы его не удержали, и почти радуюсь тому, что мы только начали сборку. То, что моя рука хватается за горло, замечаю довольно поздно, когда взгляд мужчины перемещается с моего лица пониже, на шею. Сразу же убираю пальцы, прячу руки за спину. В его глазах плещется насмешка, волны бушуют с вызовом, который я уже видела. Черт. Это причиняет почти физическую боль. Смысла стоять в дверях больше нет. Прохожу и сажусь на знакомый стул с неудобной спинкой возле кровати. Чувствую, что нужно выдавить из себя хоть какие-то слова, но не знаю, не имею ни малейшего представления, с чего начать. С предыдущими жертвами шокотерапии работали психологи, но в этом случае Зола сказал, что мозгоправы не нужны. - Кто вы? - его вопрос тихий, но это та самая отправная точка, которая так была мне нужна. - Меня зовут Элеонора Ридли, и я ваш лечащий врач, - надо же, полное имя звучит так странно и непривычно. Но еще хуже звучат слова, которые я так боялась услышать: - А кто я? Он смотрит, нахмурив брови и чуть сморщив лоб - и это почти меня добивает. Но ответ нужно дать. - Вы - Зимний Солдат, - его холодное имя оставляет на языке горьковатый привкус. Мужчина не понимает. - Это не имя. А это не вопрос. - Имя тебе уже не понадобится, - еле слышно шепчу. - Доктор Ридли? - так непохоже на его обычное "Док?". Поднимаю глаза. - Я почти уверен, что знаю вас. И, черт подери, внутри все взрывается от злорадного воя. Взрывается, кровавыми ошметками раскидывая остатки моих принципов и всего, на чем я строила свой внутренний мир. - Утверждение верно, - встаю и поправляю халат. - Что ж, мне нужно было убедиться, что с вами все в порядке, и я в этом убедилась. До скорого. Его голос останавливает меня на пороге, когда две из четырех треклятых цифр уже набраны, и рука замирает над панелью с кнопками. - Я вас помню. Это "помню" вгрызается в мозг острым осколком вины. Хотя чего там, не только слово. Весь его вид заставляет меня беззвучно выть, а самообладание рушиться, как те воздушные замки. Заставляю себя обернуться и посмотреть мужчине прямо в глаза. Будь что будет, бездна, в которую я падаю, глубже уже не станет. - Что-то конкретное? По тому, как он морщит лоб, вижу, что бывший Баки пытается уцепиться за стертые воспоминания; уже почти не жду ответа, но все-таки его получаю: - Ваш голос... И лицо. Оно кажется знакомым. Этот тихий голос хуже крика в сотни раз. Прикрываю глаза и понимаю, что чувствовала бы себя намного лучше, если бы Солдат пытался меня убить, кричал и сопротивлялся. - И еще одно, - он говорит, будто опасаясь, что я убегу. - Откуда это? - дергает подбородком в сторону левой руки. Что ж, настала пора сказать правду. Это правильно. Ведь лгала я так долго, что ложь почти стала родным языком. - Это... - две цифры остаются не набранными, ну их. Подхожу к кровати и снова сажусь на неудобный стул, оттягиваю момент, когда нужно будет говорить. "Трусиха", - злорадно шепчут черти. Одними губами отвечаю: "Знаю". - Это сделала я, - наконец отвечаю, и слова повисают между нами, как мыльные пузыри, только что неощутимые. - Этот проект был моим. Надо же, сказала. Уже-не-Баки пытается понять, что происходит. Волны плещутся уже не с вызовом, а с вопросом: почему? Он закрывает глаза, и удавка, которую я сама накинула себе на шею, затягивается чуть туже. Петлю висельнику не затягивают просто так, это делается, если он виновен. А мои собственные судьи уже вынесли приговор. Черти поднимают головы, заходясь в исступленном вое, в то время как тот, кого сделали Зимним Солдатом смотрит на меня в ожидании объяснений. Пресекаю все возможные вопросы жестом, потому что боюсь, что больше не выдержу. И тогда он делает то, чего ожидаю меньше всего: просит воды, которую не может достать, хоть кувшин со стаканом стоят буквально в полуметре, на прикроватной тумбочке. С этой просьбой до меня доходит, что руки мужчины прикованы к кровати. Ключа от наручников у меня нет, но снять ремень с правого запястья своего пациента я вполне могу. Ремень туго затянут, но с некоторыми усилиями цель достигнута. Понимаю, что все время, пока я возилась с креплениями, Солдат не сводил с меня взгляда внимательных серых глаз. Выпрямляю спину, позволяю ему покрутить кистью, разминая затекшие мышцы. Синяки на его запястье такого же цвета, как и те пятна на моей шее, и смотрятся они на коже точно так же гротескно не к месту. - Что со мной будет? - вопрос повисает между нами, один из тысяч, которые ему хочется задать. Ответ ясен, и я могу его дать, но просто качаю головой. Вина придавливает, как плита, еще один повод поиздеваться для чертей, которых уже едва чувствую, так привычны стали их метания под кожей. Сжимаю кулаки, поднимаю голову и смотрю мужчине прямо в глаза: - Что бы ни было, я на твоей стороне. Это, кажется, называют искуплением. И пафосом иногда. Но я четко чувствую, что просто обязана ему помочь. И, черт подери, это чувство грызет внутренности уже в восьмой раз. - Я думал, сторона тут всего лишь одна, - он усмехается, приподнимая уголок губ. - Поверь, их чуть больше, - моя улыбка кажется кривой, словно неровно наклеенные обои. Но я натренировалась уже так хорошо, что такая фальшивая улыбка выглядит, как настоящая. - Доктор Ридли, что вы обо мне знаете? - что ж, как говорится, не в бровь, а в глаз. Подготовиться ко лжи оказалось намного проще, чем думалось. Шесть букв, сложившись в слово, слетают с губ легко, как ни в чем не бывало: - Ничего. Святые угодники, где овации? Где восторг невидимых зрителей? Мои личные зрители хрипло воют, вместо аплодисментов царапаясь под кожей; мне страшно, что в каком-нибудь месте она порвется, и тогда черти вылезут наружу и сожрут меня заживо. Никогда в жизни я не была так рада профессору Золе, появляющемуся в дверях так неожиданно и в то же время так вовремя. За его спиной ровно, как струна, стоит Кэт и взглядом обшаривает помещение на предмет подозрительных вещей. Ее глаза останавливаются на правом запястье Солдата и ремне, который болтается, ничего не держа. - Профессор! - восклицает Кэти, показывая на ремень. - Это нарушение правил! Краем глаза смотрю на мужчину и понимаю, что, если бы взглядом можно было заморозить, девушка бы уже давно покрылась толстой коркой льда. В его глазах плещется столько презрения, что холодок пробирает даже меня. Встаю и подхожу к своему учителю. - Простите, профессор, но я посчитала, что в изолированном помещении под моим присмотром Зимний Солдат не сможет ничего сделать, - по сравнению с горячим обвинением Кэт, мой голос звучит холодно, как ледяной душ. Мы стоим рядом и смотрим друг на друга, две чертовы противоположности, которые так и не сошлись. В ее глазах горит огонек, в своем же взгляде чувствую лед, айсберг, как тот, об который разбился "Титаник". Молча прошу неизвестно кого, чтобы Кэт не стала этим "Титаником". Профессор Зола в задумчивости переводит глаза с меня на Кэт, а с нее - на Солдата. В конце концов отмахивается от Кэти и говорит, что никаких нарушений правил нет. - Нора, ты, наверное, знаешь, зачем я здесь? - внимание Золы переключается на меня. Морщу лоб и качаю головой. Нет, никаких поручений не поступало. - Я решил, что сейчас самое время испытать твой проект, - очки профессора поблескивают, когда он улыбается, обнажая квадратные зубы. - Как скажете, - сохраняю каменное выражение лица. - Прямо сейчас? Когда он кивает, прошу у него ключ от наручников и иду обратно к кровати. Уже-не-Баки наблюдает за тем, как поворачиваю небольшой ключ, и как щелкает замок, освобождая. Видя, что предполагаемое оружие "Гидры" не сдерживается уже ничем, Кэт напрягается и незаметно отодвигается чуть подальше, за спину профессора. Солдат свешивает ноги и встает, выпрямляясь. Стою рядом, как и в прошлый раз, если понадобится подставить плечо. Зола поспешно вызывает в палату двух охранников, одним из которых по иронии оказывается рядовой Голд. На меня он смотрит с почти восхищением. Отворачиваюсь. Не стою я этого. Едва ли я чего-то стою вообще. Между моим пациентом и Голдом все так же витает неприязнь, которая ощущается на коже, словно липкая паутина, но со стороны Солдата она скорее инстинктивная, нежели обоснованная. Сильно сомневаюсь, помнит ли он Голда. Кэт идет чуть в стороне, справа от профессора, и я четко вижу, что ее план возможного отступления идеален - в случае опасности под удар попадаю сначала я, потом охранники, а только после этого Зола и она. Хитрая лиса. Тренировочный центр составляет почти две трети всей базы "Гидры", занимая огромное, постоянно освещенное пронзительным светом пространство. Отовсюду слышны звуки выстрелов, крики и ругань солдат, но на первый взгляд беспорядочно снующие люди четко распределяются по секторам. Нас же Зола ведет в секцию стрельбы. Сначала не понимаю, но чуть позже до мозга доходит, что в папке с досье на Джеймса Барнса стояла пометка "снайпер". Тихо хмыкаю. Все ясно, профессор хочет для начала проверить, остались ли у Зимнего Солдата его навыки. И, как оказалось, остались, причем превосходные. Тело запомнило то, что забыл разум, и, когда ему дают винтовку, мужчина привычно взвешивает ее в руке. Зола показывает рукой на несколько мишеней в виде манекенов и ласково говорит: "Стреляй". Первая пуля попадает манекену в плечо, вторая - в грудину, третья вышибает несуществующий мозг. Солдат оборачивается к нам, смотрит с толикой недоумения. В глазах - немой вопрос. "Зачем я это делаю?" Стараюсь не пересекаться с ним взглядом и просто молча делаю пометки в новехонькой папке, на обложке которой значится: "Зимний Солдат". - Прекрасно, - слышу, как рядом тянет слова профессор. - Просто прекрасно. - Продолжить испытания, профессор? - Кэт подскакивает при звуке голоса Золы. Тот задумчиво кивает, пытливо осматривая "материал". Я вытаскиваю из кармана халата очки и водружаю на нос. У меня дальнозоркость, поэтому изображение мужчины с винтовкой в руках расплывчатое, нечеткое. Кэтрин немного визгливо прикрикивает на Солдата: - Что стоишь, продолжай! Тот сужает глаза, и я понимаю, что ее он запомнил. Северный Ледовитый плещется презрительно и уничтожает девушку. Она закусывает губу и вопросительно глядит на профессора, который, кажется, абстрагировался от окружающих, погрузившись в свои раздумья. Чуть приподнимаю очки и сразу же проваливаюсь в ледяную воду. Он смотрит прямо на меня. А плавать я не умею.