Rara avis

Но даже у безумства есть лимиты, Прошло и не оставило следа: Меня нашли и отвели в участок, Отец приехал через полчаса. И, заплатив им, чтоб замяли слухи, Меня за шкирку потащил домой. Весь вечер – будто хуже ада муки - Я слушал их несвязный, долгий ной. Теперь я знал, чего в глазах их стою, Как благодарен должен быть за то, Что я вообще живу и существую; Не возникать, не быть таким «дерьмом», Не убегать, когда вокруг – лишь волки, Терпеть всю боль, насмешки и пинки. И слушал я, а сердце жги иголки… «Боль не калечит, делает другим». И посреди столь страшного кошмара, Когда хотел уже завыть навзрыд, Передо мной возникли эти строки, Напоминание, что всё ещё я жив… Что в этом тёмном, слишком тёмном мире, Среди всей боли, страха и невзгод, Никто и не узнает, что отныне Я изменился, я уже не тот. И я смотрел, как сквозь цветной осколок, На ор отца, на мать… Но всё вокруг Мне больше не казалось слишком чёрным, Им надоест кричать – они уйдут. Иголки больше не вонзались в сердце, Не жгли мне кожу едкие слова. Сам не заметил – наступила полночь, И я уснул в гостиной у окна. Исписанная парта одиночки, С волос, одежды падала вода. Второй день в школе (пауза) три точки* Вполне терпимо, лучше, чем вчера. Закинув на столешницу учебник, Закрыв им надпись: «Мерзкий пидорас», - Сам сел под тихий шепоток у стенок, Старался не смотреть на свой же класс. Казалось, если не смотреть – не страшно, Не страшно, что обходят стороной, Не грустно, что друзья сегодня даже Ни словом не обмолвились с тобой. Хотел на день закрыть глаза и уши, Не слышать ни уроков, ни звонков, В толпе был, но, казалось, только глубже Погряз я в одиночество оков. Я говорил себе: «Ты справишься, ты сильный». Но каждый раз, лишь слыша первый слог От имени, мне данного родными, Я понимал, что всё же не готов, И вздрагивал. А все вокруг смеялись. И ОН смеялся громче остальных. Как будто, вправду, злая волчья стая: Осколки не могли спасти от них… И я с позором выбежал из класса. Впервые захотелось закурить, Чтоб дым разнёс по легким мне заразу, Чтоб выдохнуть всё то, что губит их, Чтоб отмотать назад всё время после, Не совершать ошибок, бывших «за», И по щекам вновь побежали слёзы, Хотя зарекся их не отпускать. Зачем так жить? Зачем быть в этом мире, Когда вокруг тебя сплошная ложь? Зачем дышать, цепляться, быть живыми, Когда в руках уже заложен нож? На крыше никого, лишь только ветер, И мокрыми следами по лицу Он хлещет волосами, что ж, проверим: Я упаду иль, всё же, полечу?