Свет жизни

Когда Нэду было пятнадцать, он впервые узрел свет. То есть, конечно, это был не совсем свет, скорее это можно назвать началом пути, истиной или ещё каким-нибудь пафосным словом, но для Нэда это был свет. Его жизнь нельзя было назвать спокойной или правильной, это был сплошной хаос с редкими проблесками порядка. Издержки жизни с битниками в том, что любое отступление от их беспорядочного мира кажется едва ли не спасением. Сколько Нэд себя помнил, в доме всегда был бардак, проходной двор, едва ли не вертеп. Кругом были разбросаны вещи, в холодильнике неделями стояло молоко, остатки пиццы, засохшая помада и окурки от сигарет. Его родителям не было дела до того, как выглядит их дом, потому что это «презренное бетонное сооружение» было лишь временным пристанищем. Как они умудрились зачать и родить сына (да ещё и здорового) — было загадкой. Возможно, это была случайность, Агнесс просто залетела и решила оставить этого дурацкого ребенка, а Нэдвард решил, что будет прикольно, вряд ли кто-то всерьез думал об ответственности. То, что его родителям нет до него дела, Нэд понял очень рано, и этот день он помнил так, будто это было вчера. Ему было восемь. Он играл на улице со своим другом Льюисом, они бегали друг за другом и отбирали мистера Гигглза, когда Нэд запнулся о бордюр и упал. Конечно, он больше испугался, чем ударился, на колене сияла небольшая ссадина, и все же он пошел домой, к маме. Он видел, как успокаивают других детей — мамы гладили их по волосам, утешали, целовали бо-бо, давали конфетку. Его же мама ничего такого не сделала. Она едва оторвалась от чтения какой-то рукописи, чтобы взглянуть на содранное колено. — Жизнь — это дрейфование на лодке безмятежности в океане боли, Нэд, — сказала она, — учись справляться с этим сам. Затем она наклеила на колено красивый пластырь в виде цветка и снова вернулась к своему чтению. В ту секунду Нэд почувствовал горечь, боль и что-то, что не чувствовал доселе — как будто у него в груди вскипел чайник, потом пришла злость, а на глаза навернулись слезы. На мгновение ему показалось, что вокруг него растянулась пустота, и он очень-очень-очень одинок. Насколько может быть одинок восьмилетний ребенок. Но он не заплакал, нет, только, поддавшись неведомому импульсу, толкнул тумбочку, на которой стояла любимая мамина ваза. Её подарил один из тех странных знакомых, что проводили в доме Фландерсов почти все время, ваза была похожа на смятый лист бумаги, и все же мама пришла в полный восторг. И сейчас, когда это уродство ударилось об пол и раскололось на несколько кусков, Нэд почувствовал себя лучше. На разбитую вазу мама только всплеснула руками и вздохнула. Единственное, что она сказала, пока подбирала осколки: — Это нехорошо, Нэд. И все. Лучше бы она разозлилась, отругала его или отшлепала, наказала, заперла в комнате. Все, что угодно, было бы лучше этого теплого равнодушия к забавной зверушке — сыну. И только спустя годы доктор Моррис объяснил ему, что все, что его чувствами в тот момент была подавленная агрессия, которую Нэд выразил, как мог. Именно потому он столкнул вазу. Разбил чашку. Укусил Кайла за плечо. Он рос отдельно от родителей. То есть, конечно, отец пытался с ним налаживать контакт, однажды даже почитал ему на ночь. В сущности, это было бы даже неплохо, если бы Нэду на тот момент не исполнилось 13 лет, а в роли сказки не выступала какая-то эротика. Само собой, бейсбольные матчи, соревнования по плаванью, по гребле, конкурсы поэтов и ораторов они тоже пропускали. В сущности, только когда Нэд начал срываться на других детях, на него обратили внимание, да и то потому что вмешалась особенно деятельная мама Льюиса. Только её инициатива обратила внимание Нэдварда на заброшенного сына, тем более впереди замаячила перспектива расстаться с ребенком через суд. Восемь месяцев реабилитации пошли Нэду на пользу — он вернулся в школу тихим, послушным и растворился в толпе одноклассников. Друзей у него не было, общение с соседскими детьми и детьми из его класса совершенно не складывалось. Нэд не мог пригласить никого к себе в гости, категорическая незлобивость, приобретенная в результате терапии, тоже не способствовала заведению друзей: над Нэдом подшучивали, хоть и беззлобно, но достаточно для того, чтобы оттолкнуть. Так и вышло, что единственными отдушинами для Нэда были комната и библиотека. В библиотеке нельзя было разговаривать, только примерно сидеть с книжкой, а если уйти в самый дальний угол, то можно было проводить там целый день, вдали от глаз. Все контакты с социум ограничивались эпизодическим общением со сверстниками, с кузенами, которых Фландерсы изредка навещали. Это было плохо, ужасно плохо, но временами, когда они собирались на семейные ужины, Нэд мечтал жить в такой вот обычной семье. С общими приемами пищи, доброжелательными нотациями, вечерними новостями и «доской почета» на холодильнике. К четырнадцати годам Нэд придумал свою систему восприятия родителей, где высшей мерой проявления родительской любви было наличие в доме какой-либо приличной еды или двадцать баксов на столе в его комнате. Комната Нэда же была своеобразным табу. Туда не было входа друзьям родителей, только родителям, и то иногда. Время от времени мать Нэда вспоминала о своих обязанностях, приносила ему туда чашку с чаем, плитку шоколада или сборник стихотворений какого-нибудь очередного «творца свободы». Сборники на его прикроватной тумбочке появлялись чаще, чем все остальное, но это даже было приятно. Нет, стихи Нэд не читал, они все были однообразны на его вкус, но что-то заставляло его брать и перелистывать томики, читать одну-две строфы и ставить книги на полку. В конце концов, это тоже было проявлением внимания, пусть и таким бесполезным. Бесконечные сборы в гостиной раздражали не меньше — в доме Фландерсов постоянно толпились какие-то типы в потрепанных пиджаках и черных водолазках, они бесконечно курили, общались на повышенных тонах и много, много, много пили. Иногда задымляли гостиную странным сладковатым дымом. До поздней ночи в доме не смолкали пересуды и плохие джазовые импровизации. Видимо, кто-то из гостей любил играть на ржавом саксофоне. Они называли это новаторством, Нэд называл это изнасилованием для ушей. День за днем юный Нэдвард ложился в кровать, смотрел в потолок и мечтал о том, как он уедет. Поступит в колледж, сбежит из дома, просто сядет на автобус и уедет от этих чертовых бунтарей с их культом свободы и безнаказанности. Из. Этого. Дома. Из. Этой. Жизни. *** В тот вечер, когда ему пришел свет, они устроили вечер критики. Так они называли вычитывание фрагментов и их высмеивание. Обычно это была классика литературы, Нэд и не знал, что именно за книгу они критикуют на этот раз, и в ту ночь на него напала бессонница. Сквозь тонкие стены до него доносились смех и зачитываемые куски. — …и если говорим, что не имеем греха, — обманываем самих себя, и истины нет в нас! Греховные бесы, вы собрались вокруг меня, — зычный голос чтеца доставал сознания Нэда даже под подушкой, он быстро сдался и просто лежал и слушал. Люди заливались так, словно это самое смешное, что они вообще когда-либо слышали. — Ибо когда мы были у вас, то завещевали вам сие: если кто не хочет трудиться, тот и не ешь. Чтобы сделал этот святоша, если бы увидел, как едят те, кто не трудится? Сам, небось, не работал ни дня в своей жизни, только проповедовал! Моралистичный нахлебник! — И с мужчиной не ложись, как ложатся с женщиной — это мерзость, — визгливо зачла вслух какая-то женщина, — слышишь, Лилиан, мы с тобой правильно делаем и ложимся только друг с другом. Так продолжалось несколько часов. Под самое утро, где-то часа в 4 они наконец замолкли, и Нэд спустился с гудящей головой вниз. Самым логичным ему казалось выпить чашку кофе или стакан молока, чтобы заснуть. Все равно впереди была суббота, не было ничего зазорного в том, чтобы провести её в постели. Гости вповалку спали внизу на разобранном диване, диванных подушках и просто полу. Родители скорее всего были в своей комнате, а объект ночных насмешек лежал на тумбочке под бутылкой дешевого пойла. Это была толстая книга в красивой черной обложке, на ней золочеными буквами было вытиснено — Библия. Нэд из интереса взял её в руки и пролистал. Его взгляд остановился на случайной странице: «Я свет миру; кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни». Немного подумав, Нэд захватил книгу и ушел обратно в комнату, чтобы почитать. Из чистого любопытства. В 11:45 Нэд поднял мокрые глаза от середины книги. В тот момент он понял, что больше не будет блуждать в темноте. *** Родителям о своем прозрении Нэд не говорил, они бы его все равно не поняли. Экземпляр, который принес в их дом тот «друг», Нэд оставил себе, в этом для него было что-то знаковое. Как будто он приютил у себя грязного бродягу, которого все пинали, а им оказался Иисус Христос, и это ощущение грело сердце. Его таинство, его вера теперь наполняли Нэда и давали ему силы жить. Потому что он больше не был одинок, теперь в его мире появился кто-то, кто всегда помнил о нем, заботился и любил. Конечно, иногда он бывал строг и наказывал, но неизменно ждал где-то своего раба, своего сына. Господь. Осилить Библию было сложно, но, загоревшись идеей, Нэд проглотил её буквально за три дня, в библиотеке отыскал Евангелие, книги о жизни святых. Новое знание жгло под сердцем, заставляя изучать все новое и новое. Что такое «молитва», кто такой Матфей и почему нужно приходить в церковь по воскресеньям. Перед сном Нэд смотрел на небо и безмолвно говорил спасибо Господу. Потому что теперь он чувствовал себя важным. Теперь ему хотелось сходить в церковь. Нэду заранее там нравилось, по крайней мере, иллюстрации из книг ему точно нравились, от них веяло умиротворением. Он отмечает воскресенье красным маркером и готов сидеть перед календарем днями и ночами, потому что хочет встретиться лицом к лицу с тем, кто дал ему надежду. С Иисусом Рано-рано утром прозвонил будильник. Нэд проснулся секунда в секунду, словно и не спал вовсе. Он наскоро умылся, но оделся с особым тщанием — выглаженная рубашка, черные брюки. Идеально пригладил волосы. Натер очки до блеска. Он не идеален, но видит Господь, он будет стараться. То, с какой скоростью проросли семена христианства в его сердце, немного пугало, Нэд даже приложил ладонь к груди, чтобы убедиться, что его сердце бьется так же, как и раньше. Даже немного быстрее. Нэд последний раз провел рукой по волосам и вышел из дома. Родители спали в своей комнате, сегодня у них не было гостей. Нэд выскользнул из дома на улицу, оседлал свой велосипед и выехал на пустующий тротуар. Дорога до церкви занимала минут двадцать, к тому же Нэд вышел заранее, чтобы не опоздать. Он нервничал так, что, казалось, ещё немного, и его желудок сожмется до размеров ореха. В церкви почти никого не было, когда Нэд зашел. Он сел на самый край скамьи в последнем ряду и оглянулся по сторонам. Эта церковь не похожа на те, что он видел на иллюстрациях, но все же общие черты были. Алтарь, скамейки, тихий свет. Нэд натолкнулся глазами на распятие и не смог отвести глаз. Длинные белые руки раскинуты в стороны, на голове терновый венец, а на лице — спокойствие и умиротворение. Иисус на кресте склонил голову набок, его глаза закрыты, его лицо так красиво в разноцветных лучах солнца, пробивающихся внутрь церкви сквозь мозаику на окне. Божество, принесшее в мир свет любви, призывавшее к принятию, пришпилено к кресту, словно бабочка у коллекционера. Нэд нашел глазами крохотный кружок в центре ладони, и у него пронзило болью руку. Он хочет прикоснуться к ногам Христа, хочет обнять его колени. Нэд не сразу замечает, что плачет. Он вытирает глаза рукавом и отводит глаза к алтарю. Он не заметил, что проповедь уже началась. — Возрадуемся, — пастор поднял руки, — сегодня день, когда наша церковь зародилась. Мы выстояли эту битву за нашу веру, так давайте же помолимся, чтобы у нас хватило сил выстаивать наши крошечные битвы каждый день. Давайте же помолимся. Нэд сложил руки и закрыл глаза, чувствуя буквально сердцем каждого сидящего в зале, и, казалось, его сердце бьется со всеми в унисон. *** — Нэдди, где ты был утром? Нэд неверяще оторвался от миски с хлопьями и посмотрел на мать. Та стояла у мойки с чашкой, которую мыла для кофе, и внимательно смотрела на него. Даже в этот ранний час на её шее были намотаны бусы. Неужели мама заинтересовалась его делами? Может, Нэд расскажет родителям, они проникнутся, и… А вдруг Господь поможет ему наладить отношения с родителями, хотя бы до того момента, как Нэд уедет в колледж и разорвет всякие контакты с ними. — Мам, это… Мам! — Агнесс уже не слушала его, словно вовсе не она задала вопрос, а только мурлыкала себе под нос что-то, прикуривая тонкую и длинную сигарету. — Мама. Не кури на кухне, — сухо попросил её Нэд и сунул в рот ложку хлопьев, совершенно не ощущая вкуса. — О, прости, — Агнесс притушила сигарету о раковину. — Так куда ты ходил? — По личным делам. — Нэд пожал плечами. Невысказанное горьким комом встало в горле, и совершенно пропал аппетит. Нэд бросил ложку в тарелку и резко встал из-за стола. — Ты можешь рассказать мне что угодно, Нээдди, — прощебетала ему вслед мать, Нэд притормозил в дверях и оглянулся. — Знаю, — мягко ответил он. И вышел. *** В семнадцать Нэд понял, что не представляет своей жизни без религии. С тех пор как он открыл для себя Дом Господень, он не представляет, как можно жить в отрыве от всего этого. Он уже год исправно ходит в церковь, прошел конфирмацию и крещение. Теперь он полноправный христианин, у него есть даже крестик, который он, впрочем, все ещё прячет от родителей. Им он не сказал ничего, да и не хочет он слушать о том, что религия это яд и заслонка от реальности, это все неправда, они не понимают… Никто из них. К счастью, Нэд нашел тех, кто поймет. После одной из проповедей он вышел на улицу, и к нему подошел милый скромный мальчик. Он назвался Гарольдом и протянул Нэду небольшую листовку. «Пресвилютеранская молодежь». Он пришел на первое же собрание, хотя проводились они не в церкви, а в доме. В шесть часов Нэд пришел по указанному на листовке адресу. Обычный дом, выкрашенный нежно-голубой краской, массивная деревянная дверь. Открыл ему тот же мальчик Гарольд. — Я рад, что ты пришел, — улыбнулся он Нэду, глядя своими удивительно лучистыми глазами. Нэд улыбнулся в ответ и шагнул внутрь. Гарольд провел его в гостиную, где уже собрались остальные участники. Людей было немного. Нэд скромно присел на край дивана и окинул присутствующих взглядом. Все были его ровесниками или постарше — пара девушек, пара молодых людей, один по виду студент. В центре сидел черноволосый высокий парень. Волосы у него были длинные и собраны в хвост. Он обвел присутствующих взглядом, задержавшись на Нэде. — Я рад приветствовать вас здесь. Тим, меня зовут Тим, — он мягко улыбнулся. На собраниях много говорили о любви. Не о любви мужчины и женщины, а о любви в целом. Нэд не сразу понял, что помимо Библии у Тима было свое толкование. Он готовился стать священником, отучился в духовной семинарии. — Я хочу сказать вам, что любовь это та основа, которая нужна для истиной веры. Тим встал в полный рост и откинул назад волосы. — Мы должны любить себя и друг друга, ведь именно через любовь мы познаем Спасителя нашего. Его лицо излучало понимание и умиротворение, хотя говорил он горячо и убежденно. Нэд невольно улыбнулся, чувствуя внутри слабый трепет, будто бабочка судорожно бьет крыльями. Нэд почти перестал появляться дома. Иногда он приходил очень поздно и заставал какую-нибудь очередную недовечеринку с пьяными телами, или не видел дома никого. Иногда заставал родителей в гостиной — те едва замечали, что сын куда-то уходил. Медленно и неотвратимо наступал момент, когда они окончательно станут друг другу чужими людьми, ведь Нэд уже все решил. Он выбрал себе университет и в сентябре собирался уехать. Агнесс и Нэдварда он поставил уже перед фактом. Конечно, они немного расстроились, но с легкостью согласились выделить ему денег на первое время. Тим помог Нэду выбрать университет. Тим поговорил с Нэдом по поводу его родителей. Тим сказал ему, что даже в том, как его родители к нему относились, была любовь. Просто Нэд не смог её разглядеть, и это не его вина. Просто так вышло. Нэд знал Тима какой-то месяц. Этого мало, но Тим уже помог ему очень во многом. Успокаивал в минуты смятения. Давал советы, когда Нэд не знал, куда идти. Тим за какой-то месяц стал ему ближе, чем родители когда-либо. Нэд сблизился и с Гарольдом (у него была странная фамилия — Шварцбаум), который оказался близким другом Тима. Было немного жаль, что скоро Нэду уезжать, но он пообещал, что будет возвращаться каждое лето и каникулы. Помогать с кружком. Вести собрания. Просто видеться. Нэд первый раз в жизни почувствовал, что у него есть люди, с которыми ему хорошо и светло. От Тима ему было особенно светло. *** У Тима был день Рождения. Нэд сначала долго мялся, не зная, что подарить. Он даже посоветовался с Гарольдом, но тот только улыбнулся и посоветовал просто придти. «Тим и так будет всем рад». И Нэд пришел, хоть и с небольшим опозданием, зашел в знакомый дом, ожидая увидеть тихую и мирную домашнюю вечеринку. Но в гостиной не так спокойно, как он ожидал. Все танцуют, все это несколько уже знакомых ему человек — Крис, Ник. Несколько незнакомых девушек сидят на диване и у всех в руках бокалы с вином. А затем внезапно произошло что-то странное — одна девушка положила другой руку на бедро и поцеловала в губы. По-настоящему. — Гарольд, а где Тим? — Нэд схватил проходящего мимо него приятеля. Тот пожал плечами и сунул Нэду в руки бокал с вином. — Наверное, у себя. — Гарольд помахал рукой в сторону. — Поднимись наверх, вторая дверь слева. И попробуй вино, оно классное. Нэд сделал глоток из бокала, а потом и вовсе его осушил. Оно горьковатое и кисло-сладкое, и почему-то очень быстро кружит голову. Тима он нашел в комнате, тот лежал на своей кровати. На полу стояла початая бутылка вина и пустой стакан. — Прости, Тим, я хотел… — Нэд постучал по двери пальцами. — А почему ты не внизу? — Внизу немного шумно. — Тим подошел ближе к Нэду. На его лице счастливая улыбка. Он обнял Нэда крепко-крепко, так, что Нэду стало трудно дышать. Но это приятно. — Я хочу, чтобы ты получил немного любви. Нэд не успел ничего спросить и тут же понял, что Тим возбужден. Но он почему-то не убежал, только удивленно взглянул в лицо Тиму. — Нэд, я так рад тебя видеть, — Тим улыбнулся ему, словно неразумному ребенку, и притянул к себе, положив ладонь на затылок. Вино все ещё растекалось по языку Нэда, он словно в оцепенении смотрел на лицо Тима. Как он мягко улыбается, как гладит его щеку большим пальцем. — Иисус говорил — возлюби ближнего своего, и я хочу выразить тебе свою любовь, Нэд, — сказал ему Тим, выдыхая слова прямо в губы, отчего Нэд покрылся мурашками. Он дезориентирован, сердце трепещет, словно пронзенная иголкой бабочка. Он чувствует, чувствует что-то новое и неведомое. Нэд нерешительно обнял Тима за талию и потянулся за поцелуем. Перед глазами все расплывалось, как за мокрым стеклом. «Наверное, это вино, — думает Нэд, — очень крепкое». Язык Тима немного горчит, его язык странно-скользкий, когда Тим целует Нэда. У него сухие губы. Это первый поцелуй Нэда с кем бы то ни было, и вот, его целует его наставник, и это странно, ведь Библия говорит «не возляжь с мужчиной», Библия запрещает, не наследуют греховники царствия небесного… — А как же любовь, Нэд, — шепчет ему Тим, поглаживая по спине, — ведь любовь основа всего, основа бытия. И неважно, к кому любовь, и какая, ты разве не согласен? Нэд не знает. Нэду трудно дышать, в его груди словно тлеет груда угля вместо сердца, и там так много любви, особенно к Тиму. Тим оторвался от его губ, легко мазнул носом по щеке и подтолкнул Нэда к кровати. И тот, словно послушная овечка за пастырем, попятился, до тех пор, пока не почувствовал мягкий матрас и не упал на него, словно завороженный глядя на Тима. Тот стянул с себя футболку, швырнул её куда-то в сторону и наклонился к Нэду. — Покажи, что ты прячешь под рубашкой, Нэдди, — проговорил он ему прямо на ухо, так, что губы едва коснулись мочки. Греховный жар разлился у Нэда внизу, он зажмурился, и как во сне расстегнул рубашку и стащил её с себя. И брюки. И трусы. Постель пахла немного ладаном и лимоном, Нэд растянулся на ней во весь рост, желая уткнуться лицом в подушку от стыда. Потому что Тим сейчас лежал рядом, и одна рука его была под спиной у Нэда, а вторая… прямо… На члене. Нэд стискивал зубы и жмурился, пока чужая ладонь медленно, упоительно-медленно проезжала по всему стволу, пока губы Тима целовали его шею. Упоительно. Приятно. Греховно. — Нэд, — Тим навис над ним, и Нэд заставил себя открыть глаза — лицо его раскраснелось и губы припухли, все тело ныло как в лихорадке. Каждое прикосновение — сладкая мука. — Перевернись, Нэд, — попросил его Тим, — повернись ко мне спиной. Едва соображая, Нэд выполнил просьбу, опустился на живот, проехавшись своим возбужденным естеством по гладкой простыне. Он не совсем понимал, но догадывался, что сейчас случится, и почти не удивился, когда услышал за спиной возню и странные звуки, только зарылся лицом в лимонную наволочку, когда почувствовал пальцы между своих ягодиц. — Поднимись на колени, Нэдди, — Тим невесомо поцеловал его в шею и в плечо, когда тот выполнил просьбу, — расслабься, — прошептал он, уже настойчиво поглаживая скользкими теплыми пальцами прямо у входа. — Раздвинь колени. Вот так. Вот так, Нэдди, — бормотал Тим, лаская его между ягодиц, и когда смазки было уже достаточно, он встал на колени и положил руки Нэду на крестец. Тот едва дышал, то ли от страха, то ли от нетерпения, все тело жаждало прикосновений, все тело было так возбуждено. — Ааа, — он дернулся, когда Тим вошел в него. Это было больно и очень, очень странно, так странно чувствовать в себе чей-то член. Нэд всхлипнул и сжал в пальцах простыню, чтобы не протянуть руку к своему члену. Тим выдохнул ему в шею и начал в нем двигаться, так же медленно и размеренно, как и ласкал до этого рукой, и с каждым разом боль становилась все приятнее, все меньше. Тим прижался грудью к спине Нэда, положив ладонь на грудь, прямо туда, где сейчас билось сердце Нэда. Тим глубоко в теле Нэда, и Нэду так хорошо и странно, и несмотря на то, что член до боли возбужден, он не трогает себя, он гладит себя рукой по бедрам, по животу, нервно касается напрягшихся сосков. Это все так ново, каждое касание приносит неведомое ранее ощущение, и Нэд даже не заметил того, как удовольствие стало острее, и как он начал постанывать в голос. Он чувствует, что крестик Тима невесомо проезжается по спине каждый раз, как он двигается в Нэде. — Тим, о Боже, Тим, сожми меня рукой. И Тим, к счастью, быстро догадывается и смыкает пальцы на члене Нэда. На несколько мгновений мир перестает существовать в какой-то другой форме, сжимается до размеров этой комнаты, пропахшей лимоном, ладаном и чем-то пряным, и жар во всем теле сжигает, и чужого хриплое дыхания над ухом, и тягучего-тянущего удовольствия внизу живота, и когда Тим внезапно особенно глубоко входит в Нэда и стонет, уткнувшись ему в плечо, а пальцы так правильно и так крепко сжимаются на члене — удовольствие просто простреливает вдоль позвоночника, и Нэд задыхается, когда кончает. У него дрожат руки. Нэд устало лег на самый край кровати. Тело все ещё смутно саднило, сердце гулко и ощутимо билось. Тим лежал за его спиной, и рука его покоилась на боку Нэда. Утро принесло Нэду головную боль и чудовищную сухость во рту. Он едва смог отрыть глаза и тут же прикрыл их, потому что это только распалило боль. Он едва помнил вчерашний вечер. У него болело все сзади. Он лежал голый. Ему хотелось умереть от стыда. Рядом зашевелился Тим, видимо, разбуженный Нэдом. Он приподнялся на локте, сонно скользнул взглядом по Нэду. — Привет, Нэдди, — хриплым голосом сказал Тим и как-то обыденно прижался своими губами к его. — Вставай, пора завтракать. Он перебрался через Нэда и как был голый, так и пошел вниз. Когда хлопнула дверь, Нэд закрыл глаза. Он почему-то почувствовал себя грязным. Внизу было совсем немного народу. Тим уже сидел за столом с чашкой чая, напротив сидел Гарольд и о чем-то ему рассказывал. На диване в гостиной примостились Нил и Крис, больше никого не было. Нэд осторожно проковылял мимо кухни и махнул Тиму рукой. — Куда ты? — крикнул ему Гарольд, — Мне надо домой! — Нэд поспешно пересек порог. — Увидимся! Всю дорогу до дома Нэд лихорадочно перебирал в памяти строки из Библии, которые помогли бы ему понять или как-то принять то, что случилось. Дома он первым же делом заперся в комнате, с трудом лег на кровать и начал листать священное писание. «С великою радостью принимайте, братия мои, когда впадаете в различные искушения, зная, что испытание вашей веры производит терпение; терпение же должно иметь совершенное действие, чтобы вы были совершенны во всей полноте, без всякого недостатка». Это только испытание, это всего лишь испытание терпения. Нэд искусился и совершил грех, теперь он сможет его только замолить. Нэд отложил книгу подальше и закрыл лицо руками. Ладони его пахли лимоном и ладаном. *** Нэд собрал все свои вещи. Ему больше не нужен родительский дом, он поступил в Университет Орала Робертса в Оклахоме. Нэд зарекся вспоминать все, что было здесь. Зарекся думать о Тиме, потому что о нем в голове только греховные мысли. Зарекся звонить ему, чтобы попрощаться. Зарекся думать о происшедшем как-то иначе, чем об испытании. Совсем скоро его старая жизнь закончится. Нэд попрощался с Агнесс и Нэдвардом, взял свой чемодан и вышел из дверей дома. *** Нэд закончил университет. Он повзрослел, у него появились новые друзья, новые увлечения. Однажды он встретил Мод и понял, что это любовь всей его жизни. Они поженились, потом переехали в Спрингфилд, купили дом, обустроили его. У них появились дети — два очаровательных мальчика, родительская гордость. Нэд отдал сыновьям все свое сердце, лучась любовью с самой перовой минуты, как увидел каждого из них. У Нэда своя жизнь и любимая семья. Он по-прежнему ходит в церковь с Мод, исправно жертвует деньги. Их святой отец — Тимоти Лавджой — переехал в Спрингфилд сразу после них самих, и почти сразу стал вхож в дом Фландерсов вместе со своей очаровательной женой Хелен. Это дружба, благословленная самим Богом, неудивительно, что Тимоти стал крестным для Рода и Тодда. У Хэлен красивые, удивительно лучистые глаза. У Тимоти смоляные волосы. Они красивая пара. Иногда Нэд думает, что возможно, видел их где-то. Особенно когда Тимоти смотрит на него, полный умиротворения и спокойствия. Где-то глубоко в душе Нэда трепещет его юность.