Смертник и поэт

«Когда уже привыкнешь умирать, Взойти в сто первый раз на эшафот не сложно, Ведь смерти ничего с тебя не взять, А сердцу так и вовсе не тревожно». * * * Еще раз пробежавшись взглядом по строкам, Рон обмакнул кончик пера в чернильнице и приписал новорожденному четверостишию название. «Бессмертный и осужденный, – он невольно улыбнулся. – На этот раз неплохо получилось, а? Наверное, если потом поработать еще, сюжет раскрутить и все такое, то получится песня в духе «Ведуний» старого состава». Сочинять Рону нравилось невероятно, хотя поэзия и появилась в его жизни не так давно и не без посторонней помощи. Заняться чем-то творческим ему посоветовала психотерапевт, милейшая женщина-сквиб, дальняя родственница Гермионы, как потом оказалось. – Это поможет вам понять себя, принять сложившуюся ситуацию, – говорила она. – Не исключено, что с помощью творчества вы научитесь унимать гнев и приступы даже лучше, чем сидя на таблетках и зельях. И ведь действительно помогло, лучше, чем спорт. Сначала, правда, Рон попытался заняться не поэзией, а живописью. Мольберт, карандаши, волшебная гуашь, акварель, вечерние курсы при Министерстве. Все, как полагается, да еще и денег много не нужно было. Вот только таланта не оказалось. Например, вместо яблока и тарелки на холсте появлялось бело-зеленое мессиво, которое учитель – мистер Гог, – презрительно называл «маггловским сюрреализмом». И это не говоря о бесплодных попытках перерисовать что-то живое... Жутковатых попытках, если честно. После того, как картину с кошкой пришлось сжечь, мистер Гог посоветовал Рону заняться чем-нибудь другим. Расстроившись, он подумал было внять бывшему учителю и занять себя ежедневным посещением ближайшего паба, но потом на глаза ему попался томик «Лучшие стихотворения магического мира». Так поэзия стала частью его жизни. Рон много читал, особенно проникшись творцами девятнадцатого века, переосмыслившими творчество средневековых сказителей, и несколькими русскими магглами-поэтами, жившими в начале двадцатого века. А месяц назад Рон и сам взялся за перо, посвящая почти все свободное время «виршеплетству», как называла его занятия Джинни. Поэзия, кстати, действительно помогла ему отвлечься от тех вещей, которые вызывали малоконтролируемые вспышки ярости. Ну, насколько это было возможно, учитывая, что Рон жил в одной квартире с Северусом Снейпом. – Отвратительно, Уизли. Банально и примитивно. Мне кажется, скоро я буду скучать по вашей высокохудожественной мазне. Рон вздрогнул. Снейп обожал незаметно подкрадываться, немой статуей наблюдая за его занятиями, чтобы потом отпустить ядовитый комментарий. Он знал, чем это чревато, но так и не смог отказаться от привычки: больше издеваться было не над кем. – Я же просил так не делать. Вы что, хотите, чтобы я снова случайно разнес ваш любимый шкаф? – Прекратите ныть, Уизли, – Снейп скривился. Все морщины на его лице разом стали видны. – Вы в порядке. Никаких приступов, иррациональных страхов, ночных кошмаров. – Вы – мой ночной кошмар, – ответил Рон. Он вскочил со стула, демонстративно смял кусок пергамента со стихотворением и выбросил его в корзину. – Довольны? Рону ужасно хотелось уйти и никогда не возвращаться. – Уизли, если решите прогуляться, не уходите далеко. В ваших же интересах, – Снейп всегда хорошо чувствовал его состояние. «Бесит, бесит, бесит!» – пульсировала в голове мысль. Но уходить далеко Рон действительно не мог, если, конечно, не планировал умереть сегодня вечером. Ни Рон, ни Снейп не помнили, как именно это случилось. Было известно только, что оба они должны были погибнуть. Снейп – от яда Нагайны и распоротого горла, Рон – от осколков стекла, иглами дикобраза утыкавших его живот и разодравших большую часть жизненно важных органов. Но никто не умер. Профессор Флитвик, а также ряд других ученых и целителей, изучавшие их состояние, пришли к выводу, что в определенный момент вмешался какой-то неизвестный, но очень сильный волшебник, который с помощью магии крови связал их между собой, залечив раны, но поделив одну жизнь на двоих. Рон, наверное, был бы даже благодарен неизвестному за спасение, если бы не тот факт, что жизнь у них действительно оказалась одна. Стоило одному отойти от другого на слишком большое расстояние – чуть меньше мили, – как связь начинала ослабевать, а жизненные силы утекать, возвращая их тела в то состояние, в каком они были в ночь битвы. Это было особенно забавно, учитывая, что Снейпа ждал суд и, может быть, Азкабан. Впрочем, и здесь им повезло благодаря заступничеству Гарри, Гермионы и профессора Флитвика, а также лояльного отношения министра Кингсли. Позднее Рону, как герою войны и кавалеру ордена Мерлина, выдали в личное пользование одну из старых конспиративных лондонских квартир и возможность заочно обучаться в любом учебном заведении, которую он временно решил не использовать. Снейпа предсказуемо оправдали и – разумеется, никакого ордена он не получил, – щедро отсыпали галлеонов на счет в Гринготтсе, чтобы держал рот на замке относительно некоторых вопросов национальной безопасности. Снова преподавать он отказался, но возможность заниматься зельеварением без каких-либо ограничений выбил. Все вроде бы было хорошо, во всяком случае, учитывая обстоятельства. А потом Рон и Снейп стали жить вместе в той самой квартире. Несмотря на наличие трех комнат, двух ванных и достаточно большой кухни, ругань и ссоры были событием ежедневным, случались ли они из-за мелочей или из-за каких-то идейно-политических противоречий. Кроме того, после войны Рон не смог в полной мере стать прежним. Депрессии из-за расставания с Гермионой, смерти Фреда и отдаления от семьи, попытки пьянствовать, по счастью умело пресекаемые Снейпом, ночные кошмары, истерики с такими выбросами магии, что трескались стекла и ломалась мебель. Конечно, благодаря терапии и стихам стало лучше, но перспектива жить всю оставшуюся жизнь в одной квартире со Снейпом... Вот и сейчас, сидя на скамейке в местном парке Рон думал об этой самой перспективе. Он чувствовал себя невероятно уставшим, а роящиеся в голове мысли делали только хуже. «Уже прошло пять месяцев. Сколько это еще будет продолжаться? Год, два, десять лет? Или это не закончится никогда? Я навсегда останусь хреновым психом, живущим в квартире с еще одним психом?» Рон почувствовал, как по кончикам пальцев левой руки пробежали едва заметные искорки: кажется, так близко к новому срыву он не был уже больше месяца. Спасение пришло с неожиданной и одновременно единственно возможной на данной момент стороны. – Вы ведь понимаете, что ваши стихи вовсе не отвратительные? Рон повернул голову. Снейп, закутанный в старую мантию и темно-серый шарф, стоял рядом, нахохлившись, напоминая чем-то старого филина. – Не нужно меня утешать, – буркнул Рон, сложив руки на груди. – Неужели я похож на человека, который будет утешать? – он хмыкнул. Рон неопределенно пожал плечами. – Я не знаю. Садитесь, вы меня раздражаете, когда стоите. Снейп внезапно и, наверное, впервые за все время послушался. Смахнув воображаемые пылинки со скамейки, он сел на темно-красное сидение. Они какое-то время молчали, стараясь не смотреть друг на друга даже краем глаза, не решаясь продолжить разговор. По стремительно темнеющему небу к ним ползла огромная туча, грозящая разразиться если не ливнем, то холодным ноябрьским дождем. – Не делайте из меня врага, Уизли. Я бы предпочел умереть и оставить вас жить. Я был готов тогда... – Не несите чушь, – грубо прервал его Рон. – Вам тридцать восемь лет, Северус. Никто не готов умирать в тридцать восемь. А насчет стихов вы правы, они отвратительные. Я не поэт. Наверное, не стоило звать Снейпа по имени, но в тот момент Рон ощущал странную необходимость в этом. Будто бы это могло помочь. Снейп ухмыльнулся или даже улыбнулся, но необычно, по-своему. – Никто не поэт в восемнадцать. Но вы научитесь, Рональд, способности у вас есть, да и время в наличии. По моим расчетам, жить нам осталось еще очень долго. * * * «Кот на письмах уснул. В город нам не уйти: Нас зовет за собой Грусть могильной плиты».