Тропа новолуния

      - Все тоскуешь? – звонкий голос сестры заставил Миррая скривиться. И тут нашла.       - Отстань, Мила. Я не болен, не схожу с ума и не собираюсь топиться в реке.       Мужчине было просто плохо, но говорить об этом сестре он не собирался. Тем более что Рамила и так прекрасно знала – кому, как не ей, было видно, как брат светился, возвращаясь после встреч с Тархешем.       И кто, как не она, смог бы оценить бездну тоскливого отчаяния, в которой Миррай увязал все глубже?       - Ты в ней сейчас и не утопишься, она подо льдом, - фыркнула девушка. – А я, между прочим, не просто так тебя ищу. В городе Мати-сказочник.       - Сказочник? Ты бы еще соску и пеленки мне предложила.       - Балбес! – рука у сестрицы была не по-женски тяжелая. – Иди давай, пока не опоздал, да спроси… может, он тебе и расскажет, как по тропе теней возвратиться.       Миррай прерывисто вздохнул:       - Из мира теней не возвращаются, Мила.       - А ты спроси! – девушка вздернула брата за шиворот и теперь упорно подталкивала к дверям. – Вольно сидеть тут и себя жалеть, а ты попытайся!       Миррай вдохнул поглубже, силясь удержать внезапно вставший в горле комок. Рамила права. Верит сестра в свои слова или нет – но она хотя бы пытается, а не сдалась.       - Спасибо, Мила. Я схожу.       Девушка едва заметно улыбнулась – самыми уголками губ.       - Удачи тебе, глупый старший брат.       Миррай обнял сестру, зашагал вниз по улице.       - Эй, растяпа, Сказочник должен быть в трактире старого Оука! – прокричала ему вслед Рамила.       Мужчина кивнул и махнул рукой, показывая, что услышал, но оборачиваться не стал. Ни к чему, да и не стоит в его положении пренебрегать даже самыми глупыми приметами. И оборачиваться в начале пути не стоит тоже.       Заведение старика Оука было уютным, но и просторным – оттого там частенько останавливались барды, сказочники, а то и целые труппы бродячих артистов. Место удобное, да и слушателей довольно будет. Оттого же зал на первом этаже никогда не пустовал – кормят вкусно, да и всегда есть шанс послушать что-нибудь интересное. Но сегодня трактир был как-то особенно полон. Миррай мимолетно удивился этому факту, но больше подосадовал – теперь будет сложнее найти нужного человека.       Вопреки опасениям, сказочник нашелся быстро. Вот только подобраться к нему было нелегко – люди собрались послушать именно Мати, и потихоньку подойти со своим делом было просто невозможно. Миррай закусил губу и приготовился ждать до вечера, а то и поздней ночи – выносить свою беду на чужие глаза ему не хотелось. Но Мати, закончив очередную историю, вдруг повернулся прямо к нему:       - А тебя какая дума гнетет? О чем услышать желаешь?       Миррай сглотнул в попытке смочить внезапно пересохшее горло:       - О тропе теней да о том, как из сумрака разума выйти.       Мужчина был готов и к усмешке, и к хмыканью «значит, сказку о небывалом хочешь», но сказочник его ожиданий не оправдал.       - Вот как… - Мати медленно погладил устроившуюся на коленях кошку. – Сложную задачу себе ставишь… Однако рассказать могу.       Сердце стукнуло гулко и больно. Неужели?..       А сказочник уже неторопливо рассказывал, и голос его журчал водой, отзывался перестуками камней под ногами неосторожного путника, стрекотал отзвуками ночного леса – и Миррай словно бы своими глазами видел вздрагивающего от ночного холода светловолосого парнишку, старательно ловящего светлячков на серебряном от лунного света лугу. Видел ночную нечисть, которая позволила ему мять свои зачарованные травы. Видел, как этот парень, стиснув зубы и не позволяя себе отвлекаться на острые камни и холод горного ручья, расставляет банки со светлячками – словно диковинные фонарики. И как по цепочке этих фонариков идет кто-то… с каждым пройденным светлячком становясь все менее пугающим… словно выходя из густых ночных теней на свет высокого костра. Как светловолосый идет следом, подхватывая свои фонарики и вновь ставя их впереди причудливой тропинкой-лабиринтом.       И как на рассвете он повисает на шее выведенного, то ли смеясь, то ли плача.       На видении ответного объятия история утихла.       Миррай закусил губу – светлячки… но какие светлячки зимой? Даже на самом зачарованном лугу их сейчас не сыщешь. Сказочник же запустил руку в камин, играясь с язычками пламени, которые, казалось, ластились к его рукам.       - Дорогу можно и свечами выложить, - негромко продолжил он. – Да только чем больше времени прошло, тем сложнее дозваться. За один раз может и не вернуться.       - Неважно, - тихо и хрипло отозвался Миррай. – Хоть каждую ночь по ручьям ходить буду.       Мати качнул головой, почесывая спинку выглянувшей саламандре:       - Не каждую. Только в новолуние, когда границы неясны и ослаблены. И не в ручье… там, где тени захватили. Выйти обратно можно лишь там.       Миррай отрывисто кивнул, не в силах сказать ни слова. Сказочник усмехнулся и вдруг резко выдохнул, обдав мужчину ворохом теплых снежинок:       - Иди. В зачарованном лесу тебя не тронут.       Очнулся Миррай уже на улице от кусачего мороза. Потряс головой, приходя в себя, передернул плечами. Кем бы этот сказочник ни был, его сила поражала. Многие ли могут похвастаться тем, что их самих ни одна нечисть, ни один дух в зачарованных пущах не тронет, не говоря уж о том, чтобы другим защиту обещать?       И откуда он вообще знает, что Тархеш пропал в лесу?       Но кем бы ни оказался Мати-сказочник, упускать свой шанс Миррай не собирался. Потому и пошел вовсе не домой, а за свечами. Новолуние не сегодня, но и до зачарованного леса еще добраться нужно. А там… звать он будет столько, сколько потребуется. Хоть весь лес свечами уставит.

***

      Тархеш не помнил, как все началось и было ли что-то раньше, до этого. Он знал только, что когда белое сияние с неба пропадает, становится плохо и больно, как будто что-то скребется внутри, рвется наружу. Он ненавидел эти темные ночи, рушащие его простой и понятный мир, заставлявшие выть и драть деревья от злости. Что с того, что именно тогда к нему приходило – или вспоминалось – знание, что белое и светящееся в небе – это луна, что Тархеш – это его имя и отчего-то очень важно? За эти обрывки приходилось платить мучительной болью, раздирающей нутро яростью и гибнущими под когтями лесными обитателями.       Ночи новолуния для Тархеша теперь все время пахли кровью…       А потом что-то изменилось.       Появились огоньки – маленькие, слабые, спрятанные в странную прозрачную кожуру. Они были бы совсем незаметны при сильной луне, но сейчас, когда на небе остались только крохотные светящиеся точки, они казались такими яркими… Первые несколько огоньков Тархеш, будучи еще во власти своей темной ярости, перевернул и погасил. Но кожура, прячущая огоньки от ветра, разбилась и больно ранила осколками, а сами огоньки словно укусили его за лапу. Не слишком сильно, но словно отрезвляя.       И Тархеш увидел, что разметанные им огни были не единственными. Весь лес словно накрыло мерцающей сетью – так много их оказалось. И он, словно зачарованный, пошел вдоль прихотливо вьющейся цепочки маленьких огоньков в стеклянных банках, совсем не загадывая, куда они могут привести. Просто казалось правильным идти за этими маленькими маячками. Настолько правильным, что то самое, больно скребущее внутри и раньше заставлявшее бросаться на все вокруг в слепой ярости, теперь вызывало только глухой вой. А потом Тархеш шел дальше… к следующему огоньку…       Утро наступило неожиданно – просто в какой-то момент Тархеш не смог найти очередную свечу. Они словно бы растворились в солнечном свете. Темная ночь прошла, а он и не заметил ее почти, увлеченный зовом огоньков. Казалось, можно забыть о них, просто снова жить легко и свободно – но Тархеш не мог. И даже попытался поискать огоньки следующей ночью – но их больше не было.       Появились они только в следующее новолуние. Сумрачный зверь поприветствовал огоньки негромким рокотанием и снова пошел вдоль мерцающей цепочки. И чудилось Тархешу, что в этот раз кто-то идет следом за ним – но никакой угрозы от этого не было, не хотелось даже отогнать нахала от своих огоньков. И вой вырывался из-за оскаленных клыков немного реже – потому что вместо того, чтобы слушать скребышание в груди, зверь напряженно ловил эхо чужих шагов.       В третий раз Тархеш вдруг понял, что этот кто-то, пока прячущийся в ночных тенях, зажигает ему огоньки. Понял – и перестал резко оборачиваться, надеясь застать незнакомца врасплох. И шаги стали увереннее, ближе… Так мучительно хотелось внезапным прыжком прижать этого кого-то к стволу дерева, обнюхать, облизать – но откуда-то Тархеш знал, что нельзя. Ни в коем случае нельзя. Нужно идти за огоньками. И он размеренно переставлял лапы, не замечая, что в какой-то момент стал опираться всего на две вместо четырех.       А дни между новолуниями сливались в неразличимую пеструю полосу, потому что Тархеш впервые жаждал наступления темной ночи, стремился снова увидеть цепочку огоньков… хотел пройти по ней до конца. Он был уверен, что ему непременно надо туда, где она закончится, но ни разу не успевал до наступления утра. А бежать было нельзя, так ведь можно и пропустить очередной огонек… но Тархеш был уверен, что справится. Обязательно дойдет.       Четвертое новолуние запомнилось мучительной болью меняющегося тела. Зверь стал меньше, слабее… но те, кто попытался было напасть на него после, убедились, что злости ему по-прежнему не занимать. Как бы злее не стал. А Тархеш бесился, что не успел – совсем чуть-чуть, оставалось ведь немного. И ждал следующей темной ночи, уговаривая дни бежать быстрее.       …В следующий раз он ткнулся носом в теплое стекло, приветствуя его, как хорошего друга, и заспешил вдаль по цепочке. Дыхание за спиной сбилось – тот, кто зажигал огни, явно не успевал за ним. Тархеш даже заколебался было – может, все же подождать? – но потом вновь рванул вперед. Ему нужно, обязательно нужно успеть пройти все огоньки до рассвета. Он это сделает – а потом вернется и найдет того, кто вот уже пятое новолуние создает для него дорогу. И обязательно оближет.       Земля мягко стелилась под ноги, язычки пламени приветливо трепетали. В этот раз выть совсем не хотелось. Внутри совсем не скребло, зато мир вокруг неуловимо менялся. В какой-то момент Тархеш споткнулся, едва не падая – но его поддержали за плечи. А холодный ветерок так и норовил пробраться под шкуру… нет, одежду! Тархеш медленно обернулся, ничуть не сомневаясь, кого увидит, но все-таки не сдержал удивленно-возмущенного возгласа:       - Миррай! Ты почему по лесу ночью шатаешься?!       - Вернулся… - только и выдохнул мужчина, как-то безвольно обмякая на руках Тархеша.       - Мирр!       Тархеш встревожено потянул его к прогалинке, силясь разглядеть лицо в отблесках пламени свечей. Миррай выглядел похудевшим, осунувшимся, но улыбался так, что влюбиться можно было только в эту улыбку.       - Миррай… - голос упал до шепота и осыпался беззвучными искрами.       - Получилось, - не открывая глаз, отозвался Миррай. – Тархеш, получилось… ты вернулся…       Он распахнул глаза – и они сияли так, что куда там звездам. Тархеш, как зачарованный, потянулся ему навстречу…       Потом он узнает, что случайно угодил под удар разгневанной мары* и его затянуло в потусторонние тени, обращая в сумрачного зверя – обитателя кошмаров. Потом будет вместе с Мирраем благодарить Мати-сказочника и искать подарок Рамиле. Потом будет безмолвно восхищаться мужеством возлюбленного – и даст себе клятву быть достойным такой любви.       Пока же двое влюбленных просто целовались на опушке зачарованного леса, и от них веяло таким счастьем, что окрестные деревья начинали светиться сами по себе.                     *Мара — злой дух, душащий человека по ночам. В средние века понятие «мара» тесно переплеталось с понятиями «инкуб» (мужской демон) и суккуб (женский демон). Может принимать обличье красивой женщины или мужчины, иногда — образ безобразного волосатого существа с горящими глазами. В древнерусской мифологии Мара — злой дух, олицетворение смерти.