Шепотки во тьме

      Всё случилось так давно, что Джим думает, будто этого и не было вовсе. Старается думать. Зачем вспоминать о том, что причиняет нестерпимую боль, рвёт сердце на сотни маленьких лоскутков? Из года в год он всё хочет забыть тот день, выкинуть из памяти, забросить в самый дальний угол своего сознания и никогда, никогда не вытаскивать на свет. Каждый чёртов раз эта затея проваливается. Каждый чёртов раз он терпит сокрушительно фиаско. Каждый чёртов раз в его голову возвращаются они, шепотки, что обитают во тьме. Во тьме не злой — во тьме ужасающей. Настолько пугающей, что Джим, всякий раз вспоминая, покрывается испариной. То тьма холодных вод, несущих лишь смерть.       Джеймс Гордон давно уже вырос из того возраста, когда ему было позволительно крутить мимолётные романы и интрижки. Ему пора бы остепениться, как сделали все его друзья. Они каждый вечер возвращаются домой к любящим жёнам. Приятелей Джима ждёт на столе тёплый ужин. Дети кидаются на их шеи с радостными возгласами. У них есть к кому приходить домой.       Гордон возвращается к шепоткам во тьме. Звуки и картинки из давно минувшего прошлого принимают его в свои объятия как старого друга. Он и есть старый друг для вечно молодого, скорее даже совсем юного, бхута. Мальчик в чуть подмокшей рубашке терпеливо ожидает Джеймса в каждом блике, играющем на водной глади. Гордон никогда не смотрит в чистую прозрачную воду. Он знает, что столкнётся там с шепотками, которые и так преследуют его. Столкнётся с тем, кто шепчет. Некогда звонкий голос темноволосого мальчонки давно уже охрип от бесконечного крика. Он сошёл на тихий, почти неслышный шёпот, который так пугает Джима. Каждый раз, сидя в ванной, Джеймс возвращается в тот день, и желание захлебнуться прямо здесь и сейчас начинает стремительно расти. И шепотки умоляют ступить во тьму.

***

      Он помнит всё так ясно, будто это произошло вчера. Помнит даже, на что были похожи облака, плывущие по слишком голубому небу. Помнит, что в то лето на полях в предместьях Готэма был засеян лён, который в тот день был слишком уж голубого цвета. Как много было этого оттенка повсюду. Только ярко-красная кровь огромной кляксой пятнала его воспоминание из далёкого и, до того дня, светлого детства.       На их руках были браслеты — тоже, по какой-то глупой иронии, голубые. Освальд смастерил их сам. Он сказал, будто они станут символами дружбы — крепкой и вечной. Гордон тогда усмехнулся.       Никому из остальных его приятелей не нравилось, что он частенько ошивается с уродцем Кобблпотом. С вечно сутулым, слишком нескладным и странным Кобблпотом, которого из школы всегда забирала такая же придурковатая мамочка. Летом Харви и Эдди вообще не приходили к порогу Гордона. Они знали — Джим всё равно с самого утра торчит в развалюшном особняке Пингвина-Освальда. Особняком дом звался лишь потому, что стоял «особняком» от всего остального города. Окружённый со всех сторон полями, жилище Кобблпотов неизменно становилось летним пристанищем Джеймса. Чуть поодаль был небольшой лесок. Один из тех немногих, что ещё остался цел в черте города. Там были птицы. Пусть немного странные, уродливые, но всё же певчие соловьи и малиновки. Джим и Освальд видели, удивительно, оленя. Он тогда пил, склонив свою изящную тонкую шею к быстро журчащей воде реки, в которой наверняка водилась рыбка-бананка.       Пальцы невидимых животному наблюдателей были переплетены. Конечно же, по-дружески. Мальчики были самыми настоящими лучшими друзьями. Так, по крайней мере, они считали тогда. Пусть порой Освальд, некрасиво краснев, целовал щёки Джима. Пусть они даже «лизались» — это было сугубо для получения такого драгоценного, в то время, опыта поцелуев. Джиму просто не хотелось опозориться перед Барбарой — миловидной девчонкой, которая ему, наверное, нравилась. Много позже Гордон понял, что для практики было достаточно одного короткого соприкосновения губ, а не тысячи долгих, чересчур нежных для дружеских, поцелуев, после которых так приятно ныло чуть ниже живота. Много позже он понял, кто нравился ему тогда. И нравится, как бы ни смешно это звучало, до сих пор.       В тот тёплый летний день они, по обыкновению, решили пойти к реке, половить сказочную жёлтую рыбку. Освальд всей душой верил, будто вкус её жаренного на костре мяса такой же, как у самого настоящего банана. Джиму оставалось только разделять, больше из вежливости, мнение друга.       Мальчики удобно устроились на берегу и закинули удочки. Ветер приятно ласкал лицо, высокая трава щекотала ноги. — Джим, смотри, — Освальд вдруг подскочил с места, указывая пальцем на воду, — Ты видел? Только что? Это точно была она, Джим!       Гордон лишь улыбнулся и пожал плечами. Им было уже двенадцать, а Кобблпот оставался всё таким же по-детски наивным и доверчивым. — Знаешь, так мы её не поймаем, — рассудил Освальд. — Надо зайти в реку и ловить руками, как настоящие индейцы.       Мальчик тут же начал стягивать кроссовки. Он закатал рукава и воодушевлённо выпрямился. Да, вода немного пугала его, но он не утонет. Это-то он точно знал. — Не думаю, что это хорошая идея. Река нам по пояс, а течение сегодня какое-то слишком уж быстрое.       Скептический тон Джеймса немного пошатнул уверенность Освальда. Когда это его друг начал принимать во внимание пресловутый «здравый смысл»? Сколько Кобблпот себя помнил — Джим всегда и везде шёл первым.       Мальчик зашёл в реку и, как-то неловко наклонившись, упал. Плавать он не умел и потому, все его попытки выбраться оказались безуспешными — он только позволял течению сносить себя всё дальше. Наконец у Кобблпота получилось схватиться за какой-то большой угловатый камень. — Джим! — крикнул, захлёбываясь Освальд, вырывая Гордона из какого-то оцепенения.       Джеймс бросился в воду. Если бы он поплыл к другу, они бы оба погиби. Гордон попытался схватить Кобблпота за руку, но в итоге у него получилось зацепиться лишь за браслет. — Тащи же!       И он потащил. Изо всех сил потащил Освальда на берег. У него даже почти получилось. Но почти… Кому оно нужно, это «почти»? Почти жив? Почти мёртв? Наверное, это огромная разница.       Уже выбившийся из сил Освальд перестал цепляться за камень. Его пальцы, раньше плотно державшие Гордона за руку, медленно разжимались. — Джеймс! — пронзительный крик будто бы разрезал жизнь Гордона на «до» и «после». Крик, разбившийся после на тысячи шепотков. Последнее, что он успел заметить, прежде чем голова Кобблпота скрылась под водой, был испуганный взгляд детских, мокрых от слёз, зелёных глаз. Голубой браслет так и остался лежать на ладони у Джима. Теперь он был немного красным от крови Гордона — Освальд слишком сильно держал его руку.

***

      Он сидит в ванне. Вода давно уже остыла, и Гордон рискует простудиться, но будто бы ему есть до этого дело? Определённо нет. Из отражения на ровной глади на него смотрит Освальд. Смотрит теперь уже не испуганно — смотрит умоляя. Умоляя быть с ним. Шепотки в голове говорят: «Джеймс». И Джеймс покорно идёт к ним. Во тьму. В бесконечно ледяную воду, затекающую в уши и рот, проникающую в лёгкие и заставляющую барахтаться в собственной ванне словно котёнок.       Он идёт к шепоткам во тьму.       Он идёт к своему старому другу.       «Джеймс».