Не оставляй меня, прошу, никогда..

Подъезжая к зданию аэропорта, я испытывал необъяснимый трепет. Оно было таким же красивым, как и в новостях. Огромное, синее, сверкающее. Димка сжал мою руку, и мы вошли в эту махину из стекла и бетона. Внутри было светло и даже как-то уютно. Кафешки, реклама, стульчики для ожидающих. Дима отвел меня к стойке регистрации, прямо там меня ждал билет сразу туда и обратно. — До конца регистрации еще час, пойдем, осуществим твою мечту? – подмигнул Димка. — А я не опоздаю? Мне было не по себе. Я чувствовал громадную ответственность. — Да нет, без тебя не улетят, — отшутился он и потащил меня наверх, в кафе с видом на взлетную полосу. Я прилип к стеклу, буквально вжавшись в него носом, и глядел на огромных белых стальных птиц. Как они прекрасны. Я не верил, что сейчас полечу на одной из них. Мы пили кофе, который был ужасно горьким, и хохотали, как первоклашки. Дима давал мне последние указания – такси брать только у стойки в аэропорту, сказать, чтобы подождал, сразу не рассчитываться, конверт с документами не вскрывать и от себя не отпускать. Главное, не бояться, не теряться и помнить, что он меня любит. Я опять нарушил свой же принцип – не целоваться на людях, и притянул его к себе, перед тем как пройти на посадку. Димка был взъерошенным, немного бледным и пах кофе. — Я люблю тебя, — шепнул ему я и услышал тоже самое в ответ. — Счастливо! Может быть, у меня получится тебя встретить! Обратный рейс был вечерним, я прилетал в одиннадцать вечера, и мне было абсолютно плевать, что скажет отчим, когда я заявлюсь домой в двенадцать. Хотя… Да, он, наверное, уже будет храпеть после выпитого. — Дим, не нужно меня встречать. Пожалуйста, — еще не хватало, чтобы он шарахался по темноте. Он скорчил рожицу. Я помахал ему на прощание и прошел в накопитель. Ждать пришлось совсем немного. Меня и других пассажиров, которых было человек двадцать, погрузили в автобус и повезли к самолету. Когда я ступил на взлетную полосу, гул двигателя едва не оглушил меня. Пахло топливом и чем-то металлическим. Я торопливо поднялся по трапу и оказался в салоне. Мое место было в самом начале и, конечно, возле иллюминатора. К счастью, ко мне никого не подсадили. В Москву летело немного человек. У меня замерло сердце, когда мы взлетали. Я закричал от восторга, когда мы плыли над облаками. Потом подали еду в пластиковых коробочках. Вдоволь наевшись, я прилип к иллюминатору, а потом решил осмотреть туалет. Посадка мне понравилась меньше, но все равно у меня было такое чувство, будто я выиграл миллион долларов в лотерею. Москва поразила своей торопливостью и количеством народа. Я быстро взял такси и ехал по заданному адресу, не пропуская ни единой детали из пейзажа за окном. Машин было столько, просто ужас. Дома высоченные, все безликие. Ближе к центру стало интересней. Нужный мне дом оказался особнячком девятнадцатого века. Я позвонил в кованую дверь, и меня пустили, по-видимому, ожидая. Отдав пакет секретарше, высоченной девушке в идеально оглаженной юбке и белой блузке, я вернулся в такси, которое довезло меня обратно в аэропорт. Дальше было время ожидания, которое пролетело как один миг. Суетливые пассажиры с багажом, постоянные объявления о посадке или начале регистрации, тысяча разных запахов. И вот я снова в самолете, любуюсь мелькающими огнями внизу. Когда я оказался в своем родном городе, настроение, конечно, немного ухудшилось. Я сел в маршрутку и гадал, как меня встретят дома. Мама, вроде бы, на смене, если отчим не спит, то жутко пьян. Он может и побить меня за опоздание. Но что это для меня после сегодняшнего дня? Я стал частью другого мира, и у меня получилось. Я осуществил мечту. Мне было море по колено. Уже подходя к дому, я увидел милицейский бобик у подъезда в свете фонаря. Всколыхнулось предчувствие недоброго. Я был уверен, что это к нам. Я влетел по ступенькам на свой этаж. Дверь в квартиру была открыта, на лестнице толпились соседи, низенький милиционер их опрашивал. Я вошел в квартиру, меня никто не удерживал. В квартире творился полный бардак, на кухне сидели бледные-пребледные мама и брат. Перед ними сидел еще один милиционер и постукивал пальцем по столу. При виде меня мама как-то странно дернулась и сникла. — Мама… — прохрипел я. Я не дышал. – Что случилось? Все разом посмотрели на меня, но молчали. — Что, черт возьми, случилось? Так как мама лишь в бессилии открывала рот, давясь слезами, а брат затравленно озирался, мне ответил милиционер, сидевший перед ними: — Ваш отчим, Анатолий Петрович, совершил разбойное нападение на известного вам Дмитрия Силова. Молодой человек в реанимации. Все покачнулось передо мной. Я впился руками в столешницу. Я не понимал как, почему… Все это ошибка, все это неправильно… Мой Димка и это жалкое подобие человека, которое я по ошибке называю отчимом? Я ничего не видел перед собой, стал задыхаться. Милиционер, привыкший и не к такому, быстро плеснул мне воды в лицо. Ноги меня не держали, я осел на пол. И тут маму прорвало. Она кинулась ко мне, стала вытирать мои слезы. Из ее бессвязной речи, к тому же доходящей до меня словно через подушку, я понял, что моя жизнь теперь не стоит и копейки. Начальница попросила маму зайти в торговый центр к портному, забрать ее вещи. Там мама увидела нас с Димой, целующихся и обнимающихся. Такого позора она вынести не смогла. Ее единственный сын оказался голубым – не могло присниться ей и в страшных снах. Она забыла обо всех поручениях, о том, что нужно возвращаться на работу, и пошла домой. Там был уже пьяный отчим, которому она все рассказала. Он рассвирепел, стал неуправляемым. Он же вечный противник голубых... Не знаю как, но он смог раздобыть адрес Димы, который в этот час был дома один. Он избил его до полусмерти, и шансы на его выздоровление очень невелики. Сам отчим под стражей в отделении. Меня мучил лишь один вопрос – почему? Почему не я? Лучше бы он меня убил, но не трогал моего Димку. Едва я представил, как этот вечно воняющий мужик своим кулачищем разбивает лицо Диме, меня стошнило. Прямо на маму, на подол ее платья. Но она словно и не замечала этого. Все твердила «прости» и «правда ли это». — Что, правда, мама? Что я педик? Да! – я был готов ударить ее, не знаю, что сдерживало меня. Только то, что Димке этим не помочь. – В какой он больнице? — Десятке. Но тебя не пустят… — это милиционер кричал мне в спину. Я бежал по темной улице и молил только об одном, чтобы у меня не забирали Димку. Я не смогу без него жить. Мне незачем… Я поймал частника. Сейчас я отдал бы ему все деньги, лишь бы он двигался быстрей. Больница встретила меня неприветливым тусклым фонарем у входа. Я пять раз споткнулся пока бежал к ней. Сонная женщина в регистратуре удивилась моему появлению. — Где реанимация? — Там, — показала она, — но туда нельзя… Мне было все равно. Я должен был увидеть Димку. Я должен не дать ему умереть. Он будет жить, он не может… Я подбежал к дверям, на которых было облезлое слово «Реанимация», но открыть их мне не дали два санитара. Все-таки та женщина внизу вызвала их. — Куда собрался, парень? — Дима Силов! Мне нужен Дима Силов! Санитары переглянулись. — Только родственники. — Он жив? Пожалуйста, скажите. Один из них скрылся за дверью, пахнуло лекарствами. Через минуту он вернулся: — Мне очень жаль, парень. Сочувствие на его лице, белый потолок больницы, перестающее стучать сердце. Мне больше незачем жить. *** Я пришел в себя на больничной кушетке. Смутно помню, как мне вкололи что-то, как отнесли сюда. Я лежал, видел, как проникает солнце из-за занавесок, и понимал, что мне уже все равно. Никогда больше я не смогу улыбаться. Никогда больше я не смогу радоваться простым человеческим вещам. Никогда я не буду получать удовольствие от банки колы. У меня было такое ощущение, что я постарел лет на двадцать. Тело не слушалось, а голова гудела. Я встал, заправил кушетку, разгладил все складочки на простыне. Потом нашел в коридоре туалет и долго умывался. Я не чувствовал теплая это вода или холодная. Медленно-медленно я шел домой. Или к тому месту, которое я называл домом, потому что мне просто некуда больше было идти. Мама сидела на кухне. Под ее глазами были черные круги. Брат лежал на полу пьяный, рядом с ним была разлитая бутылка. В руке мамы я тоже заметил стопку. — Как он? – зачем-то задала вопрос она. Я не ответил, а мама закрыла рот руками. Лишь спустя пару секунд я понял почему: — О, Боже, тогда его будут судить за убийство! Я смотрел на нее, и передо мной был совершенно чужой человек. Она думает об отчиме, об этом ничтожестве, которое даже не достойно жить дальше. — Тебя вызывают в милицию к двенадцати. Санька, пожалуйста, скажи им, что он никогда тебя пальцем не трогал… Она продолжала говорить что-то еще, но я не слушал ее. Мне хотелось рассмеяться во весь голос. Мне хотелось придушить ее, а затем себя. Это невозможно. Димки больше нет. Вчера осуществилась моя мечта, благодаря ему, я должен рассказать ему все в подробностях о моем путешествии, а его нет. Некому рассказывать. Стало так больно, что я едва не завыл. Дима, Димка… *** Я поведал в милиции всю правду о своем отчиме. Не знаю, хорошо это или плохо, но за все нужно отвечать. Отчиму светит десять лет колонии строгого режима. Мать не разговаривает со мной, а брат шарахается, как от прокаженного. Но мне все равно. Меня вообще мало что трогает теперь в этом мире. Самым сложным было заставить себя пойти в школу. Лишь то, что Дима хотел, чтобы я ее окончил, заставило меня сделать это. Коридор, раздевалка, спортзал… Каждый миллиметр этой школы напоминал о нем. Сначала я отпрашивался на каждом уроке и рыдал в туалете. Потом стало легче. Я научился жить с этим. Было еще кое-что, болезненное и странное, произошедшее со мной. Через некоторое время после смерти Димки, меня вызвали с урока в кабинет директора. Вместе с директрисой в кабинете был представительный мужчина, которого я раньше не видел. Женщина, кивнув ему, вышла. Он долго разглядывал меня, а потом произнес: — Меня зовут Олег Валентинович Силов, — желудок сдавило, и я часто задышал. – Тебе, наверное, интересно, что я здесь делаю и почему ты здесь? Перед смертью Дима пришел в себя, и единственное, что он сказал, так это попросил нас, чтобы ты учился в институте. Горло сжалось, и я просто не мог стоять. Я, пошатываясь, прошел к креслу и, не спрашивая разрешения, сел на него. Мужчина продолжал, у него был очень цепкий, неприятный взгляд: — Я не могу не уважить его просьбу. Вот визитка, — он положил белый кусочек бумаги на стол. – Он давно выбрал этот институт, он хотел стать юристом, а я, дурак, давно договорился. Так что, ты теперь обязан учиться там. Просто позвони по этому телефону в июне, принеси документы и в сентябре приходи учиться. Это казалось абсолютно нереальным. Такого просто не могло быть. Я во все глаза смотрел на него и, наверное, ждал, что сейчас мужчина скажет что-то вроде «шутка», но по его глазам я понял, что он редко шутит. Уже у двери он обернулся: — Не знаю, что там у вас было, но тебе лучше забыть его. Понял? От тона мужчины ощутимо веяло холодом. А как бы я отнесся к «другу» своего сына в этой ситуации? Я слабо кивнул, понимая, что никогда не забуду Димку. *** Я сдал экзамены на четверки, получил аттестат, даже не подумал о том, чтобы идти на выпускной (хотя, на удивление, меня звали). Из-за необходимости сдать учебники мне пришлось разобрать рюкзак. Там я нашел платок Димы, который оказался у меня, когда мы познакомились. Эта вещь, принадлежащая ему, снова царапнула душу и заставила меня проплакать всю ночь. В июле я позвонил по визитке, оставленной Диминым отцом, и первого сентября стоял перед внушительным зданием института. Внутри меня было только спокойствие, не было ни волнения, ни радости. Вчера я заставил себя купить кое-что из одежды, и теперь был не хуже, чем другие. Мне выделили комнату в общежитии, и я наконец-то смог переехать и забыть этот кошмар навсегда. У меня нет семьи. И никогда не будет, потому что Дима мертв. Я буду жить ради него. Окончу институт с отличием, буду зарабатывать много денег, и все у меня когда-нибудь будет хорошо.