Зачарованное сердце

Она прижалась лбом к толстому стеклу, за которым бесконечный дождь стекал серебристой пеленой. На душе было муторно и зябко. Как же странно — как пугающе легко — она покинула Рэдкил. А ведь, казалось бы, само осознание того, что она больше никогда не увидит Оэна, должно было убить её на месте. Мысли грызли изнутри. Вопросы. Опасения. Страшные догадки. А что, если никакого проклятия и вовсе не существовало? Что, если тот монарх — ревнивый, самодовольный идиот — лишь припугнул её, но так и не решился пустить в ход магию? Ведь если подумать, она ни разу не нарушила условий, ибо слишком свято им следовала. Слишком боялась расплаты. Боялась боли. Боялась небытия. Но если бы она ослушалась раньше… кто знает, может, не оказалась бы сейчас здесь — в сумрачном салоне междугороднего автобуса, пропахшем дорожной сыростью, мокрой одеждой и старым железом. Автобуса, который вот-вот должен был отчалить из Лимерика в густую ледяную ночь. Впрочем, она была не единственной, кого занесло сюда в такой поздний и по-своему праздничный час, когда, казалось бы, вся Ирландия должна была шумно и хмельно отмечать Белтейн: плясать вокруг костров, смеяться, пить терпкий сидр и смотреть, как искры уносятся в тёмное небо. Ну… или хотя бы та часть Ирландии, которую не заливало ливнями. Астор Скарлет чувствовала себя неловко среди случайных попутчиков: пары пьяных, неопрятно одетых подростков, дюжины утомлённых работяг с одинаково кислыми лицами — усталыми, раздражёнными, готовыми возненавидеть всё, что издавало хоть какой-нибудь звук, — и одной чрезвычайно деловой дамы в промокшей насквозь шубе. От неё сильно пахло сырой шерстью. Дама то тревожно поглядывала на часы, то демонстративно закатывала глаза и цокала языком, словно сам факт её присутствия в старом тарахтящем автобусе был чем-то вроде личного оскорбления. Видимо, она рассчитывала, что её повезут на лимузине. Дождь выбивал по стеклу настойчивую, звонкую дробь. В груди оставалось всё так же глухо и погано. Одинокая тяжёлая слеза скатилась по щеке и исчезла где-то под дрожащим подбородком. Она не хотела думать об Оэне, но мысли сами тянули её назад, в липкое, ещё живое прошлое. Заставляли вспоминать его неловкую, почти детскую улыбку; то, как он смущённо чесал рыжую макушку, сверкая цветастыми заплатками на мозолистых пальцах. Как же он нравился ей. До исступления. До щемящей боли в груди. До невозможности вдохнуть. Но была ли эта тяга настоящим чувством? Или всё же следствием старого проклятия, которое уже очень давно не давало ей покоя? Астор не знала. И, наверное, уже никогда не смогла бы проверить. Слишком человечной она стала за этот долгий, гадкий год. Слишком смертной. В какой-то момент деловая дама подняла на неё холодный, высокомерный взгляд. Их глаза невольно встретились. Женщина поморщилась и гаркнула: — Чего уставилась? Астор вздрогнула и тут же снова отвернулась к запотевшему стеклу. Словно этот резкий окрик толкнул её в спину навстречу омуту собственных мыслей. «Нет… так нельзя поступать! Мне… мне надо вернуться. Там же остались друзья. Оэн… Я ведь даже ничего им не сказала. Не предупредила». Но в ту же секунду она сама оборвала этот слабый, почти детский порыв, будто хлестнула себя по рукам. В груди вспыхнули стыд и злость. «Ты же знаешь, что не можешь вернуться. Кто-то видел тебя с шерифом в подвале. Если об этом узнает весь город, тебя сожгут на костре, как ведьму». Мысль о костре немного остудила внезапный отчаянный порыв. Астор медленно выдохнула и крепче обняла себя за плечи. Жаль, что перед побегом она не догадалась вернуться к Гринам и забрать какое-нибудь тёплое пальто. Сидеть в промокшем платье, липнущем к телу, в плохо отапливаемом салоне старого автобуса оказалось куда тяжелее, чем она хотела себе признаться. В какой-то момент Астор сама не заметила, как, подрагивая от холода и усталости, начала проваливаться в мутную, тревожную дрёму. Ей виделся странный, вязкий сон. Будто двери автобуса с тяжёлым шипением раздвинулись, впустив внутрь порыв ледяного ветра, запах мокрого асфальта и серебристые нити дождя. На ступеньках возник Оэн Грин — высокий, широкоплечий, насквозь промокший. Он тяжело поднялся в салон, оставляя за собой тёмные следы воды на грязном резиновом полу. Злой, бледный, выстуженный дождём до синевы, он казался не живым человеком, а кем-то, кого вынесло из самой глубины ночи: из чёрного леса, из размытых дорог, из холодных речных омутов. Мокрые медные кудри липли к его лбу и вискам, пальто потемнело от воды, а лицо было таким напряжённым, что Астор во сне испугалась даже раньше, чем успела его узнать. Он сразу нашёл её взглядом среди пустующих кресел и редких, притихших пассажиров. Нашёл и тут же двинулся к ней. А потом навис над её сиденьем, перекрыв тусклый жёлтый свет автобусной лампы. — Что всё это значит, Астор? — услышала она его голос, хриплый и низкий, будто простуженный ветром. Она хотела отвернуться, спрятаться в сон глубже, туда, где не было ни его лица, ни боли, ни этого невыносимого чувства вины. Но вдруг ледяная, крепкая рука дёрнула её за плечо. — Астор! — А?! — она резко вскинулась на месте и тут же почувствовала на себе несколько чужих взглядов. Сердце билось так сильно, словно она не задремала в старом автобусе, а бежала несколько миль под проливным дождём. На мгновение салон расплылся перед глазами: серые спинки кресел, тусклые лампы, мутные окна, за которыми дрожали косые струи ливня. Кто-то недовольно заворчал. Один из подростков прыснул в кулак. Деловая дама в мокрой шубе смерила её таким взглядом, будто Астор лично была виновата в задержке автобуса, непогоде и общем несовершенстве этого мира. Но всё это сразу потеряло значение. Потому что Оэн вовсе не причудился ей. Он действительно стоял рядом. Настоящий. Мокрый. Злой. Его тяжёлая ладонь, обмотанная пластырями, всё ещё лежала на её плече, и сквозь тонкую влажную ткань платья Астор чувствовала холод его пальцев. И впервые… возможно, впервые за весь этот бесконечный, тягучий год его глаза смотрели прямо на неё. Не мимо. Не в пол. Не в сторону, как бывало прежде, когда он смущался, краснел и не знал, куда деть свои огромные руки. Прямо на неё. — О… э… н, — промямлила Астор, лихорадочно ловя слова, которые будто разбежались и спрятались где-то у самого корня языка. — Почему ты… откуда ты… как ты узнал, где я? — Мне повезло, — глухо ответил он. Медные кудри, потемневшие от дождя, тяжёлыми прядями лежали на его лице. Вода стекала с них на воротник, по скулам, по шее. Он дрожал — то ли от холода, то ли от бешенства, то ли от всего сразу. — Ответь на мой вопрос, — сказал Оэн. — Почему ты бросила меня? — Я не… Астор осеклась. Краем глаза она заметила пьяных парней: те переглядывались, ухмылялись и наблюдали за происходящим с ленивым, неприятным любопытством, будто перед ними разыгрывали дешёвую уличную сценку. Один из работяг поднял голову, раздражённо сощурился, но тут же снова уткнулся подбородком в грудь. Деловая дама, наоборот, вся подобралась и теперь слушала с жадной настороженностью. Астор почувствовала, как к лицу приливает жар. — Это не то, что ты думаешь, — выдавила она наконец, хотя слова всё ещё складывались плохо и неуклюже, словно намокшие страницы старой книги. — Мне просто нужно… нужно домой. — Домой? — Оэн нахмурился. — К сестре? Он не дождался ответа и тяжело опустился рядом на свободное сиденье. Пружины под ним тихо скрипнули. От его одежды мгновенно потянуло дождевой сыростью. Астор до боли сжала пальцы на коленях. — Почему именно сейчас? — спросил он уже тише, но от этой тишины ей стало только страшнее. — Что изменилось между нами? Она открыла рот, собираясь ответить. Сказать хоть что-нибудь разумное. Что это не из-за него. Что она не хотела причинять боль. Что всё слишком запуталось, стало слишком опасным. Но ни одно из этих объяснений не могло сорваться с губ. Астор закрыла рот и отвела взгляд. Ей всё ещё не верилось, что Оэн действительно сидит рядом с ней в этом промёрзшем, пахнущем мокрой шерстью и дизелем автобусе. Как он вообще сумел так быстро добраться из Рэдкила до Лимерика, если рейсы между городками ходили редко? Как успел найти её именно здесь, среди ночи, в этот проклятый дождь, когда весь мир казался смытым водой и растворённым в темноте? Может, это всё ещё был сон? Просто слишком отчётливый. Слишком болезненный. Такой сон, в котором чувствуешь холод чужих пальцев, запах мокрой одежды и собственное сердце, испуганно бьющееся где-то у горла. — Оэн, пойми, — тихо сказала она, обращаясь то ли к нему, то ли к этому невозможному призраку, от которого слишком сильно веяло жизнью. — Я была вам обузой. Жила у вас, ела за вашим столом, занимала место в вашем доме… и ничего не давала взамен. — Ты никогда не была мне обузой! Он оборвал её так резко, что Астор невольно подняла глаза. Оэн смотрел на неё всё так же прямо — непривычно, почти пугающе серьёзно. В этом взгляде не было прежней робости, неловкости, мягкой растерянности, к которой она успела привыкнуть. Сейчас перед ней сидел человек, доведённый до края, промокший, измученный, злой — и всё равно почему-то невероятно уязвимый. — А вот я… — он провёл рукой по лицу, размазывая дождевые капли по бледной коже. — Я, кажется, был редкостным придурком. — Что? — Это ведь было очевидно всем, — продолжил он глухо. — Даже моей вечно недовольной матери. Даже соседям. Наверное, даже почтовому мальчишке, который приносит нам счета. Всем, кроме меня. — Оэн, я не понимаю… — Понимаешь, — сказал он и вдруг сжал её руку. Астор вздрогнула. Его пальцы были холодными, крупными, шершавыми от работы, с пластырями на костяшках. Он держал её ладонь осторожно, но так крепко, словно боялся, что стоит ослабить хватку — и она снова исчезнет, растворится в дождливой ночи, как дым над погасшим костром. — Я мучил тебя целый год, — сказал Оэн, и каждое слово давалось ему будто через силу. — Ходил вокруг да около. Молчал. Прятался за работой, за усталостью и ещё чёрт знает за чем. Заставлял тебя гадать, нужна ли ты мне вообще. Неудивительно, что в конечном счёте ты ушла. — Нет, — прошептала Астор, чувствуя, как всё внутри болезненно сжимается. — Нет, это не потому… Но её слова снова растаяли, не успев стать объяснением. Потому что Оэн вдруг поднялся. На глазах у всего автобуса — у пьяных подростков с их глупыми ухмылками, у хмурых работяг, у деловой дамы, которая уже даже не пыталась делать вид, будто не слушает, — он медленно опустился перед Астор на одно колено. Салон на мгновение будто выдохнул и притих. Даже дождь за окном, казалось, стал звучать глуше, словно и он приблизился к стеклу, чтобы не пропустить ни слова. Астор застыла вместе со всеми. Его взгляд — лихорадочно-яркий, невероятный в своей прямоте, в своей отчаянной смелости — был устремлён только на неё одну. — Астор Скарлет, — произнёс он громко, почти нараспев, словно хотел, чтобы его услышала не только она, но и весь этот старый автобус, и дождь за окнами, и ночь, распластанная над Лимериком. — Я люблю тебя. Он выдохнул эти слова резко, будто они обожгли ему горло, а потом, уже не в силах остановиться, заговорил дальше — сбивчиво, горячо и с той отчаянной прямотой, которая совсем не вязалась с прежним неловким Оэном Грином. — Люблю твои спутанные длинные волосы, в которых вечно застревают листья, нитки, бог знает что ещё… Люблю твои глаза — смешливые, колючие, искрящиеся, будто ты вот-вот скажешь что-нибудь невозможное и заставишь меня покраснеть до ушей. Люблю твой смех. Громкий и заразительный, совершенно неприличный для приличного дома, если верить моей матери. В салоне кто-то коротко фыркнул. Оэн, кажется, даже не услышал. Он смотрел только на Астор. — Я люблю твои губы, — продолжил он тише, и на его побелевшем от холода лице проступили яркие пятна румянца. — Твои руки. Твои мысли — какими бы сумбурными, странными и упрямыми они ни были. Люблю быть рядом с тобой. Люблю заботиться о тебе… и люблю, когда ты позволяешь мне это делать. Я люблю слышать твои шаги в доме. Люблю знать, что ты где-то поблизости. Люблю всю тебя, Астор. Целиком. Без остатка. Он сглотнул, будто каждое слово давалось ему не легче, чем клятва у алтаря. Его пальцы по-прежнему сжимали её ладонь. — Пожалуйста, — выдохнул он наконец, и голос его дрогнул, сделавшись совсем хриплым. — Если… ещё не поздно. Стань моей женой. На мгновение он опустил взгляд, словно только теперь вспомнил о чём-то ужасно важном. — Прости, что пришёл без кольца. Я пытался купить, правда пытался… но все были какие-то дурацкие. Слишком тонкие, слишком вычурные. А мне хотелось… — он запнулся, нахмурился, беспомощно качнул головой и снова посмотрел на неё. — Мне хотелось найти такое, чтобы было похоже на тебя. Астор замерла. Если это был сон, то сон оказался несказанно жесток к своей хозяйке. Невыносимо жесток. Он знал, куда ударить, какие слова вложить в уста Оэна, каким взглядом заставить её сердце сначала остановиться, а потом сорваться в безумный, болезненный бег. И всё же… Если Оэн был реален. Если его мокрые медные кудри, холодные пальцы, сорванный голос и отчаянная решимость были настоящими… Сердце пропустило колючий удар. — Оэн… — прошептала она. Больше слов не нашлось. Астор резко подалась вперёд. Её свободная рука легла ему на щёку, холодную и влажную от дождя, а затем она отчаянно нашла его губы. Оэн замер всего на один удар сердца. А потом ответил. Неловко, жадно, сдерживая в себе слишком многое и всё равно выдавая себя каждой дрожью, каждым вдохом, каждым прикосновением. Его рука поднялась к её плечу, осторожная и сильная одновременно, будто он всё ещё не верил, что имеет право находиться с ней рядом. Где-то сбоку кто-то присвистнул. Деловая дама издала короткий, задушенный звук, похожий на возмущение человека, которому подали чай без блюдца. — Так, молодые люди! — проревел водитель, высунувшись из своей кабинки и хлопнув ладонью по перегородке. — Вы там едете или нет? Вы наш рейс задерживаете! Астор отпрянула первой — ошеломлённая, с застывшим в груди смехом и слезами. Оэн поднялся с колена, но её руки не отпустил. Вместо этого он поймал её за подбородок и заставил снова посмотреть на себя. После поцелуя его рот горел влажно и ярко, как разломанные зёрна граната. В глазах, ещё тёмных от пережитого ужаса, теперь вспыхивало что-то упрямое, горячее и до боли живое. — Я больше никогда, — прошептал он, и в этом шёпоте слышалось рычание. — Никогда не отведу от тебя взгляд, Астор Скарлет. Слышишь? Никогда. Она смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. — Какое безобразие, — громко ахнула деловая дама, встряхнув мокрой шубой так, что по проходу брызнули капли. — Сплошное непотребство и срам! Один из пьяных подростков тут же прыснул со смеху. — A dhuine uasail, да ладно вам, — протянул он заплетающимся языком. — Красиво же получилось. Водитель снова нетерпеливо хлопнул по перегородке. — Ну? Решили уже? Едем или устраиваем свадьбу прямо здесь?

***

У выхода из автобуса Оэн, не говоря ни слова, подхватил Астор на руки. Она только успела сдавленно охнуть и вцепиться пальцами в его мокрый воротник, как он уже шагнул под дождь. Холодная вода мгновенно хлестнула по лицу, по волосам, по плечам; мир за пределами автобуса оказался сплошным серебристым месивом из ливня, тусклых фонарей и расплывчатых огней. Оэн склонился над ней, пытаясь хоть как-то заслонить её собой, и, тяжело ступая по лужам, почти доковылял до автомобиля с затемнёнными стёклами. Астор не успела ни возмутиться, ни испугаться по-настоящему. Всё произошло слишком быстро: распахнувшаяся дверца, запах сырой обивки, приглушённое тепло салона, чужие голоса — и она уже оказалась внутри. Съёжилась она мгновенно. Но вовсе не от холода и не от влаги, хотя промокшее платье липло к телу, а зубы всё ещё предательски постукивали. Нет. Астор сжалась от другого — от внезапного, острого опасения, что в машине может сидеть тот самый свидетель. Тот, кто видел её магию. Она ведь слишком хорошо помнила скрип старых ступеней в мастерской. Тот короткий, предательский звук всё ещё жил у неё под кожей. — Хе-ей, смешинка! — радостно прокричала Ифэ с переднего сиденья, резко обернувшись к ней через плечо. — Боже мой, наконец-то мы тебя нашли! Астор моргнула. — Ну всё, — с огромным облегчением выдохнул водитель, в котором Астор без труда распознала её брата — Киана. Старший Доннели, всё ещё облачённый в костюм лешего, сердито стискивал пальцами обод руля. Листья, пришитые к его плечам, поникли от сырости, а из-под капюшона торчали мокрые пряди чёрных волос. — Давайте валить отсюда, пока легавые не увидели! — Ой, да кому ты нужен? — Ифэ пихнула его кулачком в плечо. — Мне, между прочим, только права выдали, — мрачно отозвался он, косясь то на дорогу, то на зеркало заднего вида. — И я не планировал в первый же месяц стать участником похищения невесты. Оэн забрался следом за Астор и с глухим хлопком захлопнул дверцу. В тесном салоне сразу стало ещё меньше воздуха. Несмотря на промозглую прохладу, щёки Оэна горели огнём. Как и губы — влажные, яркие, чуть припухшие после поцелуя. Астор стоило лишь вспомнить, что произошло в автобусе, как внутри всё стыдливо, сладко и мучительно сжалось. Она опустила взгляд и смущённо заёрзала ногами, будто могла спрятаться от собственного смятения в складках мокрого платья. — Едем обратно, — скомандовал Оэн, смахивая с лица дождевую влагу. Водитель, явно только и ждавший разрешения, повернул ключ, выругался сквозь зубы, когда мотор не сразу поддался, а потом резко нажал на газ. Машина дёрнулась, заскрипела и сорвалась с места навстречу серебристой водяной стене, в которой с большим трудом угадывалась пустынная дорога, ведущая прочь из города. Дворники метались по стеклу с истеричной поспешностью, но ливень тут же снова заливал обзор мутными потоками. Фонари расплывались жёлтыми пятнами. Асфальт блестел чёрным стеклом. — Вы так быстро меня нашли, — наконец сказала Астор. Голос прозвучал тише, чем ей хотелось. На одно короткое, ужасное мгновение она снова подумала: а вдруг тот, кто видел её в подвале, всё-таки сидит здесь? Вдруг именно поэтому они так легко вышли на её след? Вдруг сейчас кто-нибудь обернётся, улыбнётся чужой, холодной улыбкой и скажет: «А я всё видел»? От этой молниеносной догадки сердце болезненно ёкнуло, точно кто-то дёрнул за тонкую нить у неё в груди. — Ну… сначала было не так-то просто, — начал Киан, хмуро вглядываясь в лобовое стекло, по которому без конца елозили дворники. — Но потом мы встретили пару свидетелей, — радостно перебила его Ифэ, — которые видели девушку в одном платье, несущуюся под дождём и запрыгивающую в автобус до Лимерика. Она, будто только теперь вспомнив о комфорте, закинула ноги на бардачок. Старший Доннели тут же попытался шлёпнуть её по коленке, не отрывая взгляда от дороги. — Убери ноги. Ради всего святого, хотя бы пока мы в городе. — Ты зануда! — Я тебя сейчас высажу! — А автобусы у нас тут все идут через Лимерик, — негромко добавил Оэн. — Но ты и сама это знаешь. Его ладонь легла на её плечо тёплой, тяжёлой защитой, и Астор поймала себя на том, что, несмотря на мокрую одежду, не хочет отстраняться. — Так что маршрут твой мы знали, — продолжил он. — Оставалось только… — …догнать, — буркнул Киан. — И тут нам несказанно повезло: наши автобусы передвигаются со скоростью умирающей черепахи. — Но это всё ерунда! — воскликнула Ифэ и наконец милосердно убрала ноги с бардачка, полностью разворачиваясь к Астор. Её весёлое лицо вдруг стало серьёзнее; улыбка осталась, но потускнела по краям. — Этого бы всего не было, если бы мы знали, что с тобой произошло. Я думала, у нас всё хорошо. Астор поджала губы. Слова Ифэ ударили больнее, чем она ожидала. Потому что да, для них всё и правда было хорошо. А для неё под этим «хорошо» дрожала тонкая ледяная корка страха. Астор ясно понимала: правду она им не расскажет. Ни сейчас. Ни здесь. Возможно, никогда. Даже если Ифэ и Оэн были её друзьями. Даже если стали для неё чем-то куда большим, чем просто случайные люди, приютившие её на чужбине. Даже если она доверяла им больше, чем самой себе. Они всё равно оставались людьми. Смертными. Их мир был мал — не в презрительном смысле, нет, вовсе нет. Просто человеческий разум, каким бы ярким и упрямым он ни был, не был создан для таких истин. Для древних королей, проклятий, магии, чужих законов, которые держат сердце крепче цепей. Для той бездонной, равнодушной громадности, где человеческая жизнь мелькает не дольше искры над костром. Такая правда могла оказаться для них губительной. Ну или — что, пожалуй, было куда вероятнее и оттого почти унизительнее, — они просто ей не поверили бы. Списали бы всё на банальную истерику или усталость. На женские нервы, дурные сны, переутомление или ещё какую-нибудь снисходительную чепуху, которой люди так ловко затыкают прорехи в собственном понимании мира. А потом бы смирились с этой удобной версией. — Когда вы поняли, что я ушла? — спросила Астор и, прищурившись, медленно окинула взглядом всех, кто сидел в салоне. Ифэ, развалившуюся на переднем сиденье с таким видом, будто ночная погоня под ливнем была всего лишь удачным развлечением. Оэна, чья тяжёлая рука всё ещё лежала на её плечах — тёплая и надёжная. И даже Киана Доннели, который время от времени украдкой поглядывал на неё через зеркало заднего вида, хмурясь так, будто пытался одновременно следить за дорогой, не въехать в канаву и понять, в какую катастрофу его опять втянула младшая сестра со своими друзьями. Конечно, после потраченной магии, долгой поездки до Лимерика и ощущения абсолютной разрозненности, в этом хлипком девичьем теле трудно было определить, притворяется ли кто-то в машине или нет. Трудно было доверять даже собственным глазам. Однако… — Всё стало очевидно сразу же, как дверь хлопнула, — Ифэ небрежно махнула рукой, будто они говорили о пустяках. — Обычно, если на празднике хлопает дверь, это значит, что кто-то вошёл внутрь. А внутри никто новый не появился. Тут-то Оэн и загундел… — Ифэ! — Оэн вспыхнул до самых ушей и сердито зарычал на подругу. — Ничего я не гундел. — Ага-а, конечно, — с невозмутимой наглостью продолжила Ифэ, вальяжно откидываясь на сиденье. — А кто начал дёргать меня за рукав и ныть в ухо, что его что-то беспокоит? Тревожился так, словно дома утюг включённым оставил. — Ну не так всё было, — пробормотал Оэн, окончательно краснея. — Зачем ты утрируешь? Астор, невольно увлечённая их перепалкой, даже успела забыть о своих подозрениях и тихо хихикнула. — Ты просто не видел себя со стороны, — безжалостно продолжила Ифэ. — Глаза заметались, как у зайца перед охотничьими псами. «Ой, Ифэ, что-то не так! Что-то не то! Я нигде не вижу Астор!». — Да не говорил я так, чёрт подери! — Замолчите вы оба! — рявкнул Киан на скандалистов, не отрывая напряжённого взгляда от дороги. Смело проигнорировав братский призыв к благоразумию, Ифэ заговорила всё тем же насмешливым, певучим тоном: — В общем, пошли мы за тобой в подвал, Астор. А оттуда нам навстречу вышагивает Моран. Странный такой. Помятый. Будто его хорошенько приложили мешком с картошкой. Вообще ничего внятного сказать не смог. Мы его обошли, заглянули вниз, а тебя там нет. — Ага, — внезапно подключился Киан, на мгновение перестав быть суровым водителем. — И Оэн тут же начал бычить на нашего легавого. Схватил его за грудки и давай допытываться, куда Астор подевалась. Оэн молчаливо потупил взгляд. — Мы с братцем кое-как их растащили, — спокойно продолжила Ифэ, будто рассказывала не о едва не случившейся драке с полицейским, а о прогнозе погоды на завтра. — Моран, конечно, выглядел ошарашенным. Наверное, если бы не шок, он бы попытался вытащить наручники из своей жирной задницы и нацепить их на Оэна… — Хорошо, что не попытался, — мрачно вставил Киан. — Очень хорошо. Потому что я не уверен, что сумел бы второй раз оттащить этого бугая. Оэн снова промолчал. Астор осторожно посмотрела на него сбоку. В тени салона лицо юного Грина казалось ещё бледнее, чем обычно, только губы горели после недавнего признания и поцелуев. Он упрямо смотрел куда-то в сторону, будто собирался выдержать любую насмешку, лишь бы не признаваться, насколько сильным был его испуг. От этого у неё болезненно дрогнуло сердце. — В общем, мы довольно быстро поняли, что ты ушла, — голос Ифэ на этих словах стал серьёзнее. Насмешка схлынула, оставив после себя нотки тревоги. — И побежали на улицу тебя искать. — А там уж и свидетели нашлись, — быстро подхватил Киан. Судя по тому, как чуть расслабились его плечи, они наконец-то покинули Лимерик, и больше не было нужды притворяться трезвыми. Машина вырвалась из мокрых городских улиц на более пустую дорогу, где фонари встречались реже, а тьма по обе стороны шоссе становилась шире, глубже и спокойнее. — Своё алиби мы предоставили. Теперь твой черёд оправдываться, смешинка, — Ифэ снова обернулась к Астор, но теперь её глаза горели, как два затаившихся в камине уголька. Астор глубоко вдохнула. Рассказ друзей дал ей время подумать. Немного. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы сделать один важный вывод: никто из них не был тем самым свидетелем в мастерской. Они говорили слишком искренне и слишком спонтанно. Перебивали друг друга, спорили, заново переживали недавнюю тревогу, будто она всё ещё стояла у них за спинами мокрой и холодной тенью. В их голосах не было ни скрытой угрозы, ни осторожной проверки, ни той гулкой фальши, которую Астор привыкла слышать у людей, готовых подло её предать. — А я… я просто… — она закусила губу и сильнее съёжилась в объятиях Оэна. — Я… Слёзы вдруг хлынули сами. Не горькие. Скорее горячие, растерянные, непослушные слёзы счастья, страха и невозможного облегчения. Она была рядом с Оэном. Его рука лежала на её плече. Он нашёл её. Он попросил её стать его женой. Вселенная наконец-то услышала её. Но… Вселенная ли? Или древнее проклятие, лениво перевернувшееся во тьме и решившее на время отпустить поводок? — Эй-эй, ты чего? — Оэн мягко подцепил её за подбородок и заставил посмотреть на себя. В его глазах было столько тревоги, что Астор едва не расплакалась с пущей силой. — Я… я больше не хотела быть для вас обузой, — вырвалось у неё почти против воли. — Чё за бред! — возмущённо рявкнула Ифэ. — Ты в курсе, что совсем не умеешь врать? — Я и не вру! — Угу, нашла кому заливать, — Ифэ резко пошла в наступление. Её насмешливость исчезла так внезапно, будто кто-то ножом срезал улыбку с её напудренного лица. — Кого ты так рьяно покрываешь? Морана? Это он тебя обидел, да? Астор растерянно открыла рот. Не ожидая такого стремительного напора, она не сразу нашлась с ответом. А Ифэ уже продолжала. — Я же видела, как вы вместе спустились в подвал. А потом ты вылетела оттуда, как ужаленная. Думаешь, я напуганного до смерти человека от просто расстроенного не отличу? — Признайся, этот старый жирдяй тебе угрожал? — тут же подхватил Киан настороженный тон сестры. — Только кивни, и мы ему устроим тёмную, — Ифэ с чувством хлопнула кулаком по ладони. — И плевать, что он легавый. Распишем ему весь офис баллончиком, подожжём архивы, выпустим всех бродяг из обезьянника среди ночи. И это первое, что мне пришло в голову. Дай мне время, я придумаю что-нибудь посерьёзнее! Астор, пришедшая в ужас от услышанного, хотела немедленно возразить, но её опередил Оэн. — Ты перегибаешь палку, Ифэ! — сурово сказал он. Его голос прозвучал низко, твёрдо, почти по-взрослому. От этого простого звука у Астор всё внутри странно замерло. Она вдруг уловила запах его парфюма — тяжёлого, терпкого, отцовского, потому что все мужчины Грины, кажется, пользовались одним флаконом на двоих. В этом запахе было что-то старомодное: кожа, древесная горечь, слабый дымный след… Астор невольно замлела в его объятиях. Ей до неприличия захотелось его поцеловать. И немедленно раздеть. Эта мысль вспыхнула так резко, что она сама испугалась собственного бесстыдства и поспешно уставилась куда-то в ворот его мокрой куртки. — Он первый начал, — буркнула Ифэ, отвернувшись от них. — Зачем Моран вообще полез к Астор? Что она ему плохого сделала? — Ему — ничего. Просто… просто я живу у вас нелегально, — сказала Астор, с трудом подавив желание притянуть Оэна ближе и окончательно забыть об этом долгом и бесконечно нудном разговоре. — Я думаю, этого было достаточно для серьёзной беседы. — Так, значит, он угрожал тебе? — Н-нет, нет, не угрожал! Но мы немного поговорили, и он… Астор лихорадочно обвела взглядом салон, пытаясь собрать в голове достаточно правдоподобную ложь. Она вспоминала детали их настоящего разговора, перемешивала их с выдумкой, осторожно отбрасывала всё невозможное, всё опасное и пахнущее магией. — Он хотел узнать, кем я являюсь Гринам, — наконец сказала она. — И сказал, что это немного неправильно… жить вот так. Без документов. Без семьи. Без… ясного положения. — Эм, ну… Во-первых, его это не должно заботить, — отрезала Ифэ, снова оборачиваясь к ним через сиденье. — Во-вторых, Оэн… Она перевела взгляд на молодого сапожника, и её глаза — холодные, как полированный металл, с крохотными точками-зрачками — подозрительно сверкнули в полумраке салона. — Ты ещё не…? — Мы с Астор поженимся как можно скорее! — чрезмерно торопливо выпалил Оэн. Он сказал это с таким видом, будто был школьником, который наконец-то вспомнил правильный ответ у доски, и теперь боялся, что его перебьют до того, как он успеет договорить. В салоне повисла тишина. Единственное, что слышала Астор в то мгновение — гулкое сердцебиение и хриплый рёв старого автомобиля. А потом Ифэ торжествующе выдохнула: — Ну наконец-то, мать вашу за ногу! — Осторожнее, сиденье оторвёшь, — пробормотал Киан, шлёпнув сестру по плечу. — А ты, Астор? — Ифэ проигнорировала брата и подалась вперёд. — Что ты ответила нашему стесняшке? — Думаю, ответ очевиден, — хмыкнул Киан в свою густую чёрную бороду. Астор почувствовала, как палец Оэна мягко касается её подбородка. Осторожно и благоговейно он приподнял её лицо. В его взгляде читалось абсолютное, бесстыдное, обезоруживающее обожание. И почему же она раньше этого не замечала? Неужели только потому, что он никогда не смотрел ей в глаза так смело? Под дружное улюлюканье Доннели они снова поцеловались. На этот раз поцелуй не был внезапным, лихорадочным и отчаянным, как в автобусе. Он был медленным и очень тёплым. Он был полон нежности, от которой у Астор дрожали пальцы и приятно тянуло где-то внизу живота. Оэн обращался с ней так, словно держал в руках хрупкую вазу из тончайшего стекла, на которую страшно было даже дышать, — и в то же время в его осторожности пряталась такая сдержанная жажда, от которой начинала кружить голова. — Фу-у-у, — протянула Ифэ, однако голос её был совершенно довольный. — Смотри на дорогу, — буркнула она тут же брату. — А я и смотрю! Оэн нехотя отстранился, оставляя Астор с горящими, припухшими губами и сердцем, которое никак не могло вернуться в прежний ритм. — Надеюсь, теперь мы разобрались, — тихо сказал он, томно глядя только на неё, — кем ты являешься семейству Гринов.

***

Мэри Кёркленд относилась к собственному плану с такой суровой педантичностью, словно находилась не в чужом городе и не под чужим лицом, а на экзамене, где за каждую неточность могли не просто снизить балл, а пристрелить на месте. Каждое своё действие она вымеряла буквально по минутам. Ровно в одиннадцать двадцать пять ей следовало постучать в дверь местного ломбарда и попытаться продать сумочку за максимально приемлемую сумму. Затем, минут через двадцать — Мэри рассчитывала, что торг с хозяином ломбарда не затянется, — ей предстояло зайти в пару магазинов и купить себе приличную, а главное, удобную для девушки одежду. Мэри не считала себя шопоголиком, поэтому на покупку одежды отвела пятнадцать минут, не больше. Она не собиралась перемерять весь ассортимент и по часу крутиться перед зеркалом, как это часто делали её коллеги, с которыми ей приходилось вынужденно проводить время, пока Альфред пропадал на совещаниях с акционерами. После магазина Мэри намеревалась наведаться в участок и поговорить с местным шерифом о последних городских новостях. Сколько займёт их разговор — час, два часа или две секунды, — уже не имело значения. Когда она освободится, ей хватит одной-единственной мысли о Шоне, чтобы призвать его к себе и рассказать обо всём, что удалось выяснить. Конечно, она не хотела, чтобы ирландец слишком часто пользовался магией. Это было опасно и неразумно. Каждый такой случай тянул за собой слишком много неизвестных последствий, а Мэри ненавидела неизвестные последствия почти так же сильно, как плохую отчётность и людей, опаздывающих на встречи. Но, к великому сожалению, только благодаря магии их расследование могло продвигаться в десятки раз быстрее… Чем скорее они отыщут этого Липока, тем скорее Шон снова станет прежним Шоном. А когда он станет прежним, для ордена он окажется бесполезен. И тем самым будет спасён. Мэри верила в свой план так рьяно, что без устали повторяла его сквозь стиснутые зубы, пока шла к ломбарду, затаившемуся между милыми пряничными домами. Повторяла чёртов план, как чёртову мантру. Или как чёртов стишок для школьной учительницы. Одиннадцать двадцать пять — ломбард. Одиннадцать сорок пять — магазины с одеждой. Полдень — участок с шерифом. После участка — Шон. Иначе мыслить она просто не могла. Ей казалось, что если она хотя бы на секунду позволит себе подумать о чём-нибудь другом, весь её гениальный план тут же рассыплется в труху. Она была так сосредоточена на своих мыслях, что едва не врезалась носом в дверь, на которой криво висела табличка «Открыто». Чертыхнувшись в невидимую волшебную маску, превращавшую её в пожилого валлийца с усталым лицом и белыми усами, Мэри дёрнула за деревянную ручку. Дверь не сразу, но всё же поддалась её упорству и открылась с сухим, недовольным щелчком. Внутри ломбард, как ни странно, меньше всего напоминал ломбард. Мэри ожидала увидеть пыльные полки, облезлые шкафы, тусклое серебро, мутные стеклянные витрины и человека, способного оценить чужое золото одним хитрым прищуром. Вместо этого ей показалось, будто она попала в зал очень старого, почти ветхого музея, за которым, однако, ухаживали бережно и с явной любовью. Картины, статуэтки, часы, шкатулки, трости с резными набалдашниками и прочая разномастная утварь сверкали удивительной чистотой. На ковре под ногами не было ни пылинки. Витрины сияли так, словно их протирали каждые десять минут, а тёмное дерево прилавков было отполировано до мягкого, благородного блеска. Даже запах здесь стоял не затхлый и не удушливо-старческий, как в лавках, где вещи давно пережили своих хозяев. Нет, воздух был сухим, немного сладковатым, с терпкой нотой полироли, старой кожи и дорогого одеколона — таким мог бы пахнуть кабинет всеми уважаемого лорда, если бы тот тайно скупал чужие фамильные реликвии за половину цены. Мэри невольно задержала взгляд на серебряной табакерке, лежавшей под стеклом рядом с миниатюрным фарфоровым псом. Затем — на старинных карманных часах с треснувшим циферблатом. Затем — на маленькой бронзовой фигурке оленя, чьи рога были отлиты так тонко, что казались тоньше зубочисток Она только начала впитывать в себя это странное великолепие, когда неожиданно впереди раздался сухой кашель. Мэри тут же выпрямилась. — К вашим услугам, сэр, — хрипло произнёс хозяин ломбарда. Или, судя по огромным очкам, безукоризненно выкрахмаленной рубашке, тонким пальцам и трём седым волоскам на гладкой лысине, — старьёвщик из сказки, в которой за каждую безделушку непременно забирают нечто гораздо более ценное… Он стоял за прилавком, сложив руки перед собой, и смотрел на Мэри так внимательно, будто уже успел оценить её с ног до головы, прикинуть возможную наценку и мысленно выдать квитанцию за услуги. — Вы желаете что-нибудь приобрести? — вежливо спросил он, наклонив голову набок. Говорил он по-английски, но с очевидным акцентом. Впрочем, как и большинство жителей Рэдкила… — Скорее, продать, — неуверенно ответила Мэри. Она сняла с плеча сумочку, и та сразу заискрилась жемчужными камнями в тёплом полумраке. — Вот эту вещицу. Исключительно ручная работа, — с нажимом добавила она, внутренне надеясь, что слова произведут должное впечатление. — Угу. Прекрасно, прекрасно, — перебил её старьёвщик. Он чуть задрал острый подбородок и внимательно, сквозь толстые линзы очков, взглянул на сумочку. — Гм. С такой роскошью вам бы в ломбарды Дублина. А то и Милана, — прибавил он с самодовольной ухмылкой. — Я… э-э… понимаю, что вы вряд ли в состоянии заплатить мне миллион за эту вещь, — возразила Мэри, изо всех сил стараясь держать тон ровным и не сорваться на возмущённый крик. — Но я и не требую миллиона. Просто… пожалуйста, оцените мою сумочку и скажите, сколько вы готовы за неё дать. — Вашу сумочку, сэр? Улыбка на лице старьёвщика стала шире. Щёки Мэри вспыхнули в ответ. Она очень надеялась, что иллюзия работает исправно и кожа старика-валлийца не изменила оттенок. Иначе… это была катастрофа. — Э-э… вообще-то, это сумочка моей дочери. Она сейчас дома, в Уэльсе… разбирает свой хлам, освобождает место под… что-нибудь другое. Мэри не умела нормально врать. Впрочем, старьёвщик слушал её без особого интереса — скорее из холодной, выученной учтивости, какой обладают люди, десятилетиями принимавшие под залог чужие часы и обручальные кольца. И всё же, вопреки внутренней неуверенности, Мэри продолжала. — Вот я и решил ей немного помочь. Понимаете, мне и моему брату… нам нужны деньги, — англичанка перешла на отчаянный шёпот и шагнула ближе к прилавку. — Наша машина заглохла, а заплатить за ремонт нечем. Я буду несказанно благодарен, если вы нас выручите, сэр. Хозяин ломбарда смотрел на неё так долго, что Мэри уже успела решить: сейчас он откажет. Однако вскоре ехидная улыбка сползла с его старческого лица, и он плавно сунул руку куда-то под прилавок. — Хорошо. Дайте-ка посмотрим, что тут у нас. Мэри и без него знала, что сумка, подаренная Альфредом в годовщину их отношений, стоила тысячи долларов, но говорить такое вслух было бы огромнейшей глупостью. Даже если легенда с дочерью из Уэльса вышла блеклой и шитой белыми нитками, ей нужно было до последнего играть свою роль — хотя бы для того, чтобы весь образ окончательно не пошёл толстыми трещинами. Старик достал из-под прилавка чёрную бархатную подложку, ювелирную лупу в латунной оправе, маленький фонарик с холодным белым светом, пинцет, тонкую иглу, флакон с прозрачной жидкостью и потрёпанный блокнот, исписанный аккуратными столбиками цифр. Затем деловито пододвинул сумку к себе, положил её на бархат и принялся за осмотр. Всё происходило в тишине, которую лишь изредка нарушали сухие щелчки инструментов, шорох ткани, да озадаченное хмыканье. Старик рассматривал швы, подносил камни к свету, проверял крепления, царапал ногтем внутреннюю застёжку, что-то сверял в блокноте и снова хмыкал — уже как будто менее уважительно. — Батюшки, — проворчал он наконец, отстраняясь. — До чего же изящная подделка. Сердце Мэри пропустило болезненный удар, да такой сильный, что его эхо ощущалось во всём теле. Она готова была услышать что угодно из уст этого старикана, но… чёрт возьми, подделка?! Между прочим, эта сумка была сшита самым лучшим мастером в Нью-Йорке, да ещё и эксклюзивно для неё. На основе этого возникал один простой вопрос: как это лысеющее недоразумение вообще посмело разинуть рот в адрес её сокровища? Она была готова озвучить вслух свои мысли, однако всё её возмущение застряло глубоко в горле, плотно клубясь там, как кучка змей. Прекрасно осознавая и отчасти презирая своё положение, Мэри не имела права издать даже звук. «Молчи, — приказывала она себе, вскипая, как суповая кастрюля. — Вам с Шоном сейчас позарез нужны деньги! Поэтому… просто молчи». — А вы… вы уверены? — тихо спросила она, изо всех сил подавляя в себе признаки внутреннего демона. — О-о-о, несомненно, — совсем равнодушно пробурчал старик. — Я сорок пять лет занимаюсь этим ремеслом, так что вы можете мне доверять. Камни на вашем прекрасном изделии выглядят настоящими, но на деле это всего лишь весьма умелая имитация. Несведущий человек решил бы, что сумочка стоит целое состояние. — И… и… — Мэри на мгновение забыла, как дышать. — И сколько вы предлагаете за сумку? — М-м. По правде говоря, я бы не предложил за неё ничего, — сказал хозяин ломбарда и аккуратно сложил лупу на бархат. — Но, учитывая ваше бедственное положение с машиной… так и быть, готов пойти навстречу. Двадцать евро. — Двад… сколько?! — Двадцать евро. Старик улыбнулся так широко, что стали видны красные дёсны, аккуратно обрамлявшие поразительно белые зубы. Мэри не верила, что все они были натуральными. — Это… это очень мало! — выдавила она, едва переводя дыхание. — Увы, но такова цена этой… — старик с ленивой небрежностью покосился на сумочку. — Безделицы. Мэри не могла — да и не хотела — в это верить. Она даже боялась представить, какую сумму выписал в чеке Альфред, покупая эту так называемую «безделицу», лишь бы порадовать возлюбленную. И что же теперь? Именитый нью-йоркский модельер его обманул? Воспользовался наивностью молодого, ещё совсем неопытного бизнесмена и самым беззастенчивым образом всучил подделку? «Нет, этого не может быть, — тут же одёрнула себя Мэри. — Никто из богемы не решился бы так поступить с Альфредом. Особенно тогда, когда за его спиной маячила фигура моего отца». Значит, оставалось одно: этот провинциальный старикашка врёт. Конечно, ему так проще — ведь сейчас в его власти именно она, то есть старый валлиец со сломанной машиной. Он имеет право назвать любую цену, и ему за это ничего не будет. Да и откуда у сельского ломбарда возьмётся сумма, которую когда-то заплатил Альфред, даже не догадываясь, что Мэри эта дорогущая вещица была безразлична ровно так же, как и тонны украшений и драгоценных камней, мирно копивших пыль на полках её спальни. Она лишь натягивала радостную улыбку, чтобы не обидеть Ала, принимая подарок… — М-может, — неуверенно заговорила она после короткой паузы, — может, договоримся хотя бы на сотне? Произнося эту цифру, даже она, равнодушная к роскоши, почувствовала в груди неприятный укол. Но старик за прилавком был непреклонен. — Сто евро? Вы шутите? За клатч с приклеенными стекляшками? — губы его растянулись в безжалостной улыбке. — Не смешите меня, уважаемый. Двадцать евро — это лучшая цена, на которую вы можете рассчитывать. В других местах вам и такого не предложат, будьте в этом уверены. Как бы ни нужны были Мэри деньги, согласиться на такую унизительную сумму она не могла. Просто по-человечески не могла. Это означало бы предать человека, которого она когда-то любила. «Стоп. Когда-то? — ужаснулась она, невольно расширив глаза. — Что это ещё за мысли такие, чёрт возьми? Ты любила Ала и любишь до сих пор. Даже сейчас, в такой момент…» Старьёвщик вежливо покашлял: видимо, Мэри слишком далеко ушла в себя и потеряла счёт времени. Она испуганно вздрогнула и проговорила охрипшим голосом: — Тогда… э-э… тогда, может, вам ещё что-то предложить? Может… — она неловко потянулась к ушам и сняла с мочек рубиновые серёжки — ещё один подарок Альфреда, но уже неизвестно по какому поводу, — такое вы, возможно, оцените выше? Тонкие застёжки едва слышно щёлкнули, рубины дрогнули в пальцах, ловя мутный свет витрин. Камни были небольшие, грушевидной огранки, в крапановом креплении; белое золото отливало холодным блеском, на штифтах тускло читалась крошечная проба. На самом деле Мэри сомневалась, что выторгует достойную сумму за два крохотных рубина и пару граммов металла, но с чем чёрт не шутит? Она уже протянула серьги через прилавок, когда заметила, как взгляд старьёвщика резко изменился — из лениво-насмешливого превратился в озадаченный. Его глаза метались между серьгами и лицом Мэри, словно он пытался решить странную задачку на логику. Вскоре до неё дошло. Увидев в одном из бронзовых зеркал отражение старого валлийца, который методично снимает с себя женские серьги, Мэри еле сдержала нервный смешок. Мужик с побелевшими усами, аккуратно выкладывающий рубины на бархат… да это же чистый анекдот. — Это серьги моей дочери, — выпалила она. — Я… надел их, чтобы не потерять. У меня карманы вечно дырявые, вот и… ну… сами понимаете. Оправдание прозвучало до невозможности жалко — точь-в-точь как история с сумочкой. Но хозяин ломбарда, похоже, был отходчивым человеком. Он лишь коротко кивнул, и на его бледном лице вновь воцарилась вежливая улыбка. — Позвольте, — мягко произнёс он и пододвинул чёрную бархатную подушечку. Не прошло и минуты, как Мэри уже шла к выходу, крепко сжимая в пальцах тёплую пачку купюр, перетянутую тонкой резинкой. Мочки ушей ощущали непривычную прохладу, как будто с них сняли крошечный груз. Конечно, это были не сто евро, на которые она так надеялась. Но сумма всё же не резала по самолюбию. Да и распрощаться с серёжками оказалось куда проще, чем с сумкой, стоившей — по внутренним ощущениям — как весь этот ломбард целиком. Всё ещё увлечённо прикидывая, что удастся купить на вырученные деньги, Мэри едва не врезалась в нового посетителя. Полумрак не позволял толком разглядеть гостя, зато нос тут же уловил густой запах мужского пота и леса — сырой коры, смолы и прелой хвои. Лесник, видимо. Краем уха она услышала весёлый старческий бас: — Здорово, уважаемый! Подскажи-ка, я правильно пришёл, да? Твоё место называется «лом-бард»? — Эм… да. Всё верно. — Отлично, отлично. Мне нужен обмен! У меня есть несколько вещей, которые я хотел бы заменить на те штучки, которыми вы расплачиваетесь за питьё и яства… На этом месте Мэри выскользнула из лавки навстречу тёплому летнему воздуху. Пахло раскалённой пылью, подтаявшим асфальтом и цветущими кустами вдоль дороги. И до чего же чудной этот город — Рэдкил. «И негостеприимный, — добавила она про себя, печально глядя на сумочку, ловившую солнечные блики. — Впрочем, как и в прошлый раз».

***

По пути к полицейскому участку Мэри наткнулась на небольшой магазинчик — точь-в-точь ларёк у станции метро: узкая дверь, вывеска, выцветшая от солнца, и широкий приоткрытый прилавок. Рядом на табуретках сидели сильно загорелые женщины и пили из цветастых кружек. По запаху напиток был как минимум бодрящим и очень согревающим (хотя что именно они собирались греть в такую ласковую погоду — загадка). Одежда в закромах оказалась простая, деревенская; местами — чуть вычурная, с пестрой тесьмой на воротах, и вовсе не та, к которой Мэри привыкла на витринах американских торговых центров. Впрочем, разве она не за этим пришла — за самыми простыми вещами? Отмахнувшись от выдуманных шелков, Мэри принялась выбирать джинсы. Примерить было невозможно по нескольким причинам. Во-первых, в ларьке не нашлось даже шторки, чтобы скрыться за ней. Во-вторых, приходилось помнить, что продавщицы видели перед собой не худенькую девушку, а пожилого, да ещё и довольно рослого мужчину. Одной неловкости с серёжками на сегодня хватит, а второй раз наступать на те же грабли не хотелось. В-третьих, стоило поторопиться: спиной она чувствовала, как дамы у входа прожигают её любопытными взглядами, и прямо видела, как их щёки беззвучно раздуваются от нетерпения скорее нырнуть в вихрь сплетен. Собрав понравившийся комплект — футболку, носки, пару синих стандартных джинсов, — Мэри протиснулась к выходу. Как и ожидалось, продавщицы смотрели на неё большими горящими глазами. — Это для дочки, — небрежно бросила она, поправляя лямку сумки. Женщины синхронно кивнули; одна ловко щёлкнула по старенькому калькулятору, другая уже тянулась к шуршащему пакету. Ценник получился удивительно скромным — настолько, что Мэри на миг даже растерялась, пересчитала в уме и только тогда протянула купюры. Монеты звякнули о прилавок, перекатились к её ладони, а из пакета пахнуло новым хлопком и дешёвой краской. Теперь её путь лежал к полицейскому участку. Пока что всё шло неплохо.

***

Выйдя из участка, Мэри захотела закричать во всю глотку. Поход в полицию не принёс ровным счётом ничего. На общей доске для подозрительных личностей и пропавших без вести (забавно, что их всех уместили на одном месте) не оказалось ни одного лица и ни одной приметы (слонялся по улицам, вёл себя как сумасшедший), хотя бы отдалённо напоминающих Липока. Сказать, как её это разочаровало, — всё равно что промолчать: под ложечкой ныло почти до скулящего звука. Зато на противоположной стороне висели фотографии Шона и, вероятно, его друга Роджера. Чёрно-белые, зернистые, с плохо обрезанными полями и загнутыми углами, приколотые кривыми кнопками. И всё же Мэри не могла отвести взгляд от смущённой улыбки, чётко проступающей на веснушчатом лице юного сапожника. У Шона Грина вообще была очень приятная улыбка. «Так, стоп, — одёрнула она себя, поморщившись. — Опять ты за своё! Делом заниматься пришла, а не дурака валять!». Подойдя к кабинету шерифа, Мэри с удивлением обнаружила запертую дверь. На цветном, чуть рифлёном стекле висел стикер: «Ш. Куинн в отпуске. По всем вопросам обращаться к мл. пом. Брэди», ниже аккуратным, сухим почерком был выведен номер телефона — очевидно, того самого «мл. пом.», кем бы он ни был. Мэри рефлекторно полезла в сумочку за телефоном — и только тогда запоздало вспомнила об уничтоженной сим-карте. Что-то злое внутри неё дёрнулось; крылья носа задрожали от беззвучного гнева. «Да как же так? Никого нет!» — сокрушалась она, выходя на крыльцо навстречу пустынной улице. Жар мерцал над асфальтом, где-то вдали ритмично стучал кондиционер. Добравшись до ближайшей лавочки, Мэри опустилась на тёплые планки и спрятала лицо в ладонях. Пальцы наткнулись на невидимую холодную маску, и это ощущение напомнило ей, что пора звать Шона. Она тихо произнесла его имя трижды, как в сказке. Почти сразу кто-то сел рядом; лавочка мягко скрипнула. — А ты быстро управилась, — сказал Шон, озорно наклонив голову набок. — Как прошла торговля сумо… о, — его взгляд упёрся в сумочку у неё на плече. — Хм. Видимо, не очень. — Мне удалось заложить серьги, подаренные Альфредом, — Мэри убрала руки от лица и сощурилась, глядя на пустую дорогу. — А за сумочку в ломбарде предложили двадцатку, представляешь? На секунду, вспомнив об Альфреде и его месте в жизни Мэри, Шон потемнел лицом, губы сжались в тонкую полоску. — А что насчёт полиции? — решительно сменил он тему. — Шериф Куинн не признала тебя и не задержала. Это уже хорошо. — Я не видела вашего шерифа, — угрюмо ответила девушка. — Честно говоря, вообще никого там нет. Участок будто в запустении: двери заперты, только холл открыт. — Даже так? — Шон почесал кончик носа. — Странно. Не похоже на нашу злобную гарпию. Может, она ушла в очередной обход по городу? Мэри рассказала про стикер на двери. Весть о неожиданном отпуске Куинн удивила Шона ещё сильнее — и, кажется, даже немного расстроила. Он наклонил голову и вздохнул: — А вот это уже очень странно. Вместо того чтобы искать меня и Роджера, она просто… ушла в отпуск? Ха, — он качнул головой, и огненно-рыжие кудри мягко качнулись следом. Мэри невольно уставилась на них, не мигая. — Дичь какая-то. Я пытаюсь вспомнить, чтобы она хоть раз уходила в отпуск, хотя бы на пару дней оставляла службу, — и ничего такого не помню. — Может, что-то с родственником приключилось… или со здоровьем… Шон окинул её задумчивым взглядом. Признаться, он никогда не думал о шерифе Куинн как о простом человеке — со своими проблемами, привычками, интересами и даже мечтами. В его картине мира она всегда была шерифом, важной городской единицей, без которой Рэдкил развалился бы на куски. Внезапно ему стало неловко за саму эту мысль. Он сжал кулаки до хруста и зажмурился. — Чёрт, — выдохнул он. — Думаю, ты права. Но тогда как нам искать Липока? Этого вопроса Мэри боялась больше всего: на самом деле она не имела ни малейшего понятия, что делать дальше. Фраза «если план не сработает, будем действовать по обстоятельствам» звучала обнадёживающе и лихо. Альфред любил её повторять, уходя на охоту за тварями. Но сколько из его планов срабатывало, а сколько раз приходилось «действовать по обстоятельствам» — оставалось тайной. Одно Мэри знала точно: Альфред невероятно находчив. По крайней мере, сам Артур Кёркленд говорил об этом не раз… — Кстати, — внезапно поднял взгляд Шон. — Я подобрал для тебя несколько пар обуви. Лучше сходить в мастерскую и примерить. Не на улице, у всех на глазах, этим заниматься. — Спасибо, — Мэри глубоко вздохнула и откинулась на нагретую солнцем спинку лавочки. — Заодно переоденусь в то, что успела купить. — Ты помнишь, что пока носишь маску, никто не увидит твои обновки? Мэри фыркнула. — Конечно, помню! Но важно, что их буду видеть и чувствовать я. Пойдём.

***

Идти до мастерской пришлось довольно долго. Прогулка невольно напомнила Мэри тот день, когда Лиза — официантка из кофейни — отправила её к Шону с порванным ботинком: тогда тоже казалось, будто она исходила весь город вдоль и поперёк, ища сапожника. — Если трудно идти, можем добраться и волшебным способом, — хитро подмигнул ей Шон, но Мэри старательно сделала вид, что не услышала, лишь перекинула ремень сумки на другое плечо и крепче сжала пакет. К полудню Рэдкил ожил заметнее, чем утром. По дороге с глухим рычанием катились пыльные пикапы, мимо проходили люди — некоторые оборачивались тут же, без тени стеснения разглядывая чужестранцев. В окнах тускло поблёскивало стекло, за ним маячили сонные лица старушек. Откуда-то из-за цепочки низких каменных домиков тянуло музыкой, но её мгновенно сжевали порывы внезапно поднявшегося ветра; бумажки на столбах хлопали, отрывались и, шурша, скользили по мостовой. В такие моменты Шон замирал и вскидывал взгляд к листовкам — криво приклеенным, выгоревшим по краям. Чёрно-белая копия Шона Грина глядела на него в ответ с плохо пропечатанных пикселей. «Странно, — подумала Кёркленд. — Гулять по городу, который тебя ищет. Хотя… судя по этим выцветшим, невзрачным листовкам… ищут ли они Шона вообще?». Вспомнив, что на самом деле Шон — круглый сирота, Мэри ощутила тоскливое нытьё где-то под ложечкой. Каково это — жить без отца и матери? Делать всё самому? Быть полноправным хозяином собственной жизни? «Ну а ты? — спросила она себя. — Разве ты не сирота по факту? Родители живы, но разве они воспитывали тебя? Ты даже не помнишь, как выглядит твоя мать. А куда запропастился твой отец — ты понятия не имеешь. Может, он вообще давно мёртв». Мысли вышли такими горькими и чёрными, что хотелось заплакать. Мэри было до боли жаль Шона — и, чуть-чуть, саму себя. — Расскажешь, что купила? — вдруг спросил юноша, сунув руки в карманы. Мэри даже дёрнулась от неожиданности. — А! Эм… да так, понемногу, — она открыла пакет и равнодушно продемонстрировала покупки. — Удивительно, конечно: думала, что останусь без денег, а у вас одежда стоит дешевле, чем на блошиных рынках в трущобах. — Ну, мы не трущобы, но и не Дублин, — пожал плечами Шон. — Здесь живут обычные люди и зарабатывают тоже… обычно. Миллионеры у нас не водятся. Разве что… мэр Даффи. — Думаю, оставшиеся деньги можно пустить на провизию: чай, овощи, мясо, курицу, — Мэри загибала пальцы. — Если поимка лепрекона затянется, помрём с голоду без нормальной еды. Так что пора, как выразился один знакомец, «потратить оставшиеся штучки на питьё и яства». — Чего? — Шон остановился и недоумённо уставился на англичанку. — Какие ещё «штучки»? Ты о чём? — Да так, вспомнился один забавный гость, которого я повстречала в ло… Мэри замерла и будто замерло всё вокруг вместе с ней: стих ветер, солнце поблекло и похолодело. В уши бил только стук её испуганного маленького сердца. Твоё место называется «лом-бард»? У меня есть несколько вещей, которые я хотел бы заменить на те штучки, которыми вы расплачиваетесь за питьё и яства. «Какая же ты круглая дура! — зарычал у самого уха призрачный голос отца. — Ты не можешь быть моей дочерью!». — Мэри? — Шон шагнул ближе и осторожно взял девушку за плечи. — Что случилось? Ты в порядке? Она часто заморгала, словно вынырнула из ледяной проруби; воздух болезненно обжёг лёгкие. — Шон, я видела его, — прошептала Мэри, глядя ирландцу в глаза. — Я видела Липока, чёрт возьми!