Однажды на Рождество

      На дворе стоял пасмурный конец декабря. Легкий морозец покрыл пушисто-колючим инеем ветви деревьев, подернул поверхность озера тоненьким, едва заметным слоем льда, расписал стекла старинного замка причудливыми кружевными рисунками. За окнами, тихо, медленно, падал снег. Его крупные хлопья были похожи на пух какой-то диковинной, невиданной птицы, позволившей простым смертным увидеть это чудо. Снег, бесшумно скользящий по воздуху, повиновался даже малейшему дуновению ветерка. Он то взвивался вверх, то стремительно падал вниз, беспрестанно меняя свое направление. Белоснежные перья, сотворенные самой природой, покрывали землю ровным, тонким слоем, точно как бабушка укрывает любимую внучку пушистым, согревающим пледом.       Рождество было не за горами. Высокая царица-ель давно украшала Большой Зал, переливаясь и сверкая от обилия гирлянд и елочных игрушек. Над длинными столами парили зачарованные свечи, и, по невнимательности одного профессора, капли расплавленного воска то и дело срывались и падали вниз, с характерным звуком ударяясь о холодные столешницы. Студенты, которые пели в школьном хоре, репетировали рождественские гимны, вкладывая в каждый такт, в каждую ноту свои чувства, мысли, надежды, и желания.       Гарри сидел в опустевшей гриффиндорской гостиной, в одном из кресел, стоящих у окна. Он неловко поджал под себя босые ноги и внимательно всматривался в морозные узоры на стеклах. Юноша пытался что-то в них увидеть, рассмотреть, но минуты шли, а блестящие белые завитушки и линии никак не хотели складываться в определенное изображение, упрямо чертя свой зимний мотив.       Внезапно, об окно что-то стукнулось и, расплывшись неровным темным пятном, начало медленно, как будто лениво, скользить вниз. Это был снежок. Он заставил юношу немного переменить позу и слегка податься вперед, приковав к себе внимательный, задумчивый взгляд его печальных глаз, которые следили за темным пятнышком неотрывно, наблюдая, как оно скрывает одну часть морозной живописи и открывает другую. Встав на колени и облокотившись о каменный выступ стены, Гарри прислонился лбом и кончиками пальцев к холодному стеклу. Он ощущал, как белоснежные рисунки медленно тают под его теплыми прикосновениями, и маленькие капельки талой воды робко скользят вниз, к оконной раме.       Юноша услышал за стеклом радостные возгласы и крики резвящихся на улице студентов. Ему не было интересно, что являлось причиной их веселья, его не интересовала вся эта кутерьма, но, исключительно по привычке, он оттер рукавом свитера небольшой фрагмент узора и посмотрел сквозь образовавшуюся в нем брешь на улицу, на людей под окном. Укутанные в теплые зимние пальто, шубы и мантии, обмотанные широкими факультетскими шарфами, они играли в снежки, строили крепости, лепили снеговиков, рисовали ангелов, валяясь в снегу, хохотали, толкались, а затем снова хохотали. А юноша, смотрящий на них из окна, старался, но никак не мог найти в себе сил, чтобы разделить всеобщее веселье. Он чувствовал себя потерянным и опустошенным.       В последнее время состояние Гарри легко можно было назвать апатичным, и человек, сделавший это, вряд ли бы ошибся. Для юноши это была уже не жизнь, а существование, медленная и мучительная смерть. Он замкнулся в себе и редко выходил за пределы гриффиндорской башни. Гарри почти не пил, ел и того меньше, много думал, пытался разобраться в себе, анализировал, не говорил ни с кем и ни о чем. Юноша считал, что он выполнил свое предназначение, убив Волдеморта, и должен был погибнуть вместе с ним, но, по стечению обстоятельств, этого не случилось.       Эта война ни для кого не прошла бесследно. У многих она отобрала любимых, дорогих людей, членов семьи, однокурсников, сослуживцев, коллег. Но ни у кого, как думалось юноше, война не отняла их самих. Кроме него. Порой Гарри даже жалел о том, что война закончилась так быстро, и эта мысль его ужасала. Война с Волдемортом действительно была важной, неотъемлемой частью его непростого жизненного пути, но и сам юноша, к сожалению, был ее частью. Именно эта неразрывная связь не давала юноше покоя, потому что он все никак не мог отвязаться от навязчивой мысли о том, что его дальнейшая жизнь не имеет смысла. Гарри никогда не думал, что ждет его после победы над Волдемортом, он никогда не строил никаких планов на будущее, не позволял себе мечтать и расслабляться. Он был согласен с выбором других людей; ему в невесты прочили Джинни, но та, прислушавшись к зову сердца, улетела вместе с любимым Симусом за границу, Гермиона и Рон, что не было удивительно, нашли свое будущее в объятиях друг друга, а Гарри… Гарри остался один. Он сам, так же, как и его заслуги, был забыт магическим сообществом, которое занялось лечением собственных ран, быстро привыкнув к состоянию относительного покоя.       Последние недели перед Рождеством давались особенно тяжело. Каждый день юноша вспоминал погибших товарищей, выражения их измученных лиц, их страдания. Но не это было самым ужасным. Страшнее было то, что юноше было совершенно все равно. Сейчас, в канун Рождества, сердце не щемило от предвкушения, от полноты чувств. Его стискивало стальными щипцами жгучей тоски и одиночества, разрывало на мелкие кусочки, разбивало вдребезги. Это было невыносимо.       В камине тлели угли, в гостиной становилось все холоднее. Гарри, который ничего не ел уже много дней, особенно сильно ощущал изменения температуры. Пустой желудок недовольно урчал. Ощущая в ногах необычайную слабость, юноша с трудом встал с кресла, кое-как надел тапки и, засунув руки в широкие рукава, точно в муфту, побрел к выходу, периодически натыкаясь на мебель или спотыкаясь, грозясь разбить нос об пол. Но он как шел, непоколебим и покоен, так и продолжал идти, несмотря на препятствия и помехи. Мысли Гарри были далеко.       Школьные коридоры опустели, став чересчур тихими и мрачными, зловещими. И даже тот гобелен, который когда-то случайно подпалили второкурсники, уже не веселил, а наводил страх, сознательное стремление уйти как можно дальше от того места. Хогвартс больше не был тем прекрасным земным раем, который так тщетно ищут люди. Он превратился в огромную братскую могилу, усыпальницу, мавзолей для множества студентов и профессоров, жизни которых были положены на безжалостный и беспощадный алтарь победы. Сколько бы лет ни прошло, сколько бы поколений ни сменилось, этой школе никогда не отмыться от крови, запятнавшей ее величественные стены.       Но так казалось далеко не всем. Время от времени Гарри встречал на своем пути маленькие группки первокурсников, которые, подобно птичьим стайкам, своими веселыми, задорными голосами обсуждали очередную проказу, которая должна была вывести Филча из себя. Дети напомнили юноше его собственные первые школьные годы, которые были так же наивны и полны приключений и мечтаний. Тогда он еще не знал, в какое непроходимое болото война утянет его душу. Туда не попадало ни единого лучика света, ни малейшего проблеска надежды, только леденящая сердце тишина, сизый туман и жидкая, холодная грязь наполняли это место.       Ноги, отлично помнящие дорогу, сами несли Гарри в сторону Большого Зала, поэтому он, погруженный в глубокие раздумья, не обратил ни малейшего внимания на звук приближающихся, торопливых шагов и, свернув за угол, столкнулся с каким-то студентом, который так же, как и он, витал в своих мыслях. Неловко отшатнувшись назад, юноша не удержал равновесия и упал, пребольно стукнувшись о пол локтями и копчиком. Просто лежать на холодном камне оказалось неожиданно хорошо, поэтому Гарри совершенно не хотелось вставать, и он бессильно распластался на гладких, равнодушных плитах. Сейчас его совершенно не волновало, что подумает человек, с которым он столкнулся по воле случая. Маленькие огоньки-отсветы, отбрасываемые коптящими факелами на одинокие стены, золотистые, красноватые, такие веселые и задорные, были похожи на звезды, мерцающие усталым путникам в ночном небе.       Но, секундой позднее, блики заслонила чья-то темная, длинная фигура, которая лениво и как-то устало произнесла:       — Что разлегся посреди дороги, Поттер? Неужели решил заболеть и вызвать сострадание к своей персоне? — только один человек в Хогвартсе обладал этой насмешливо-ернической интонацией.       — Нет, Малфой, — очень тихо и монотонно ответил юноша, который в первый раз за долгое время произнес несколько слов. У него банально не хватало жизненных сил, а растрачивать немногие их остатки на ерунду было, по крайней мере, недальновидно. — Может быть, мы уже прекратим эту глупую вражду?       — Ты думаешь, что это хорошая идея? — лица Драко не было видно из-за падающей тени, но Гарри прекрасно знал, что тот сейчас вскинул бровь.       — Послушай, — Гарри тяжело вздохнул и приподнялся на локтях, — После победы мы оба, по сути, остались ни с чем. У нас нет родственников, а друзья, если они вообще были, забыли о нас и преспокойно живут своими мыслями и надеждами на светлое будущее. Разве не так?       — Положим, что все так. Продолжай, — воодушевленный Гарри почувствовал, как его сердце снова начинает трепетать от непонятного, давно забытого и погребенного под руинами безразличия чувства.       — Нам не с кем поделиться тем, что творится у нас в душах, нам некому выплеснуть все свои мысли и страдания, потому что кто-то просто не станет слушать, а кто-то не поймет, — чем дольше юноша говорил, тем более и более понимал истинную правдивость, точность своих слов.       — Необычно слышать от тебя такие сильные, умные мысли, — Гарри ощущал, что каждое хорошее слово, произнесенное Малфоем в его сторону, давалось тому тяжким, почти непосильным трудом.       — В каждом из нас немало тайн, — пространно ответил юноша, — и задача наших жизней — узнать друг о друге больше, чем мы знаем о самих себе.       — Сейчас я схожу за выпивкой, — коротко, безапелляционно заявил блондин, — а потом мы пойдем в гриффиндорскую гостиную и там поговорим. Слишком надоели мне подземелья.       Драко развернулся и стремительно ушел, так и не дождавшись ответа Гарри, но тот и не собирался сбегать. Он только кашлянул разок и, прислонившись к холодной стене спиной, плавно съехал вниз по ней, тяжелым грузом опустился на пол и провалился в беспокойный, тревожный сон.       Из состояния дремоты юношу вывел легкий толчок под бок. Он, кряхтя, с усилием поднялся на ноги и, жестом пригласив Малфоя следовать за собой, направился в сторону гриффиндорской башни. Идти им пришлось недолго, но всякий раз, когда из-под чьего-нибудь ботинка с шумом укатывался маленький камушек, они оборачивались и боязливо озирались по сторонам.       С момента ухода Гарри из комнаты прошло не так много времени, но камин успел совсем потухнуть, поэтому юноша, не говоря ни слова своему гостю, очистил камин от углей, взял дрова, которые всегда лежали поблизости, ловко кинул их за решетку и положил рядом с ними зажженную лучинку. Дерево загорелось не сразу же. Сначала маленький огонек пламени ластился к влажному дереву, обнимая его, стараясь согреть, но оно все не поддавалось. Двое сидели на ковре и молча наблюдали за его тщетными попытками. Наконец, одно полено воспламенилось, и холодная комната начала постепенно наполняться теплым воздухом. В вечерней тишине было едва слышно потрескивание дров, которые уже полностью были вовлечены в безумные пляски огня.       Сначала юноши просто сидели, устремив свои усталые взгляды на жаркие языки пламени, но молчание, повисшее между ними, не было тягостным. Оно казалось необычным, непривычным, но неожиданно-приятным. Но внезапно тишину прорезал немного скрипящий голос Драко:       — И почему это должно было произойти именно с нами? Почему не другие? Почему именно мы должны были лишиться всего немногого, что имели в жизни? — в глазах блондина, обращенных к Гарри, плескалось негодование, непонимание и жгучая обида. Он вздохнул, отвернулся и сделал большой глоток прямо из горла бутылки.       — Не имею не малейшего представления, — понурив голову, ответил ему юноша. Он и сам часто задавался этими же вопросами. — Я только помню, что где-то слышал одну теорию. В ней говорилось, что каждому человеку отведено определенное количество всего положительного и отрицательного. То есть, если ты умен и талантлив — тебе может не хватать трудолюбия, если и оно у тебя есть — ты можешь быть несчастен в житейских делах, но если ты абсолютно счастлив — преждевременная смерть или тяжелая болезнь обязательно настигнут тебя. У нас же получилось наоборот: мы многое пережили, многое потеряли, многим пожертвовали, но счастливой, белой полосы в жизни так и не наступило.       — Интересная мысль, — Малфой, вальяжно раскинувшись на полу, задумчивым взглядом смотрел в потолок. — Но, по-моему, она слишком утопична.       Юноши снова замолчали. Им было странно и необычно делиться друг с другом такими сокровенными, исключительно личными мыслями. Но по мере того, как алкоголь исчезал из бутылок, их беседа становилась все более раскрепощенной и менее скованной. Каждый из них будто бы лишились тех обыденных границ, предубеждений и рамок, которые постоянно сковывали и давили, не давая по-настоящему поговорить и быть искренним не только с собеседником, но и с самим собой. Они говорили о вещах, рассуждали на темы, которые бы никогда и ни при каких условиях не затронули в обычной жизненной ситуации. Но в этот вечер все ненужное, лишнее осталось за порогом гриффиндорской гостиной.       Чем глубже была ночь, тем сильнее становилось их желание поделиться друг с другом своими горестями и радостями, своими воспоминаниями и несбывшимися мечтами. Все эти мысли, все эти настоящие, обнаженные чувства были так тонки и хрупки, что, казалось, даже легкое дуновение ветерка способно их сломать. Ни один из юношей еще никогда не был так откровенен ни с кем, но желание понять и быть понятым, было значительно сильнее страха. Эта ночь была самой длинной и самой короткой для этих двоих, потерявшихся в бескрайнем океане людей и лиц и нашедших единственное спасение друг в друге. Они заснули только под утро, крепко обнявшись, чтобы не растерять те крупицы сердечного тепла, которые им было так тяжело отыскать.       Гарри проснулся от какого-то непонятного, невероятного ощущения, трепещущего в сердце. Он в первый раз за долгое время спал спокойно и безмятежно, не видя ни кошмаров, ни ужасов, не просыпаясь в холодном поту и не крича во сне. Даже резкая боль в голове, горле и желудке не могла омрачить его прекрасного настроения. Сейчас юноша ощущал себя так, словно был готов к невероятным подвигам и свершениям. Он сел, потянулся, наколдовал стакан воды и выпил его залпом. С неудовольствием отметив, что на улице снова темно, Гарри посмотрел на часы. Они показывали половину девятого вечера. Выпив еще стакан, юноша решил, что нужно принять освежающий душ, а заодно и хорошенько обдумать все произошедшее накануне.       Разговор с Малфоем будто бы открыл ему глаза на какую-то правду, которая до этого тщательно скрывалась под пологом загадок и недомолвок. Гарри понял, что именно происходило с ним в последние месяцы. Все это время его мировоззрение, его душа перестраивалась на новый лад, чтобы соответствовать новому миру, частичкой которого являлся он сам. За это время он переоценил свою жизнь, поставил пусть далекие и не совсем ясные, но новые, собственные цели. Теперь нужно было учиться жить, искать новые впечатления, попадать в передряги, влезать в авантюры, влюбляться, ссориться, мириться, расставаться, а затем снова встречаться. Но сильнее, ярче всего Гарри осознал, что если человек находит родственную душу, важнее всего ее не потерять.       Юноша торопливо рылся в своей прикроватной тумбочке; он никак не мог вспомнить, куда положил ту вещицу, которую купил недавно. Он помнил, что взял ее совершенно случайно, просто потому, что она показалась ему какой-то привлекательно-родной. Но сейчас это было то лучшее, то самое сокровенное и важное, то самое простое и понятное, что можно было подарить Драко. Гарри безуспешно обшарил сначала верхний, а потом и нижний ящики шкафчика, проверил тайник со вторым дном, но все было тщетно. Он, сокрушенно вздохнув, распластался по кровати и вдруг ощутил головой какую-то неровность. С надеждой в душе зажмурив глаза, юноша засунул руку под подушку и понял: он нашел то, что так долго искал.       В возбужденном сознании Гарри мелькали отрывки и фразы из вчерашнего диалога. Какое-то свежее, непонятное чувство переполняло все его существо. Сбивчивые мысли, отрывки каких-то литературных произведений, слова песен, стихотворения — все это цветной, разноликой и разномастной кутерьмой заполонило мозг юноши, не давая сосредоточиться на самом главном. Он пытался проанализировать, понять, где мог сейчас быть Малфой, но в его голове была просто невероятная каша. Но внезапно, одна мысль, за кончик которой Гарри удалось ухватиться, привела его к ответу на вопрос. Он вспомнил, что Драко упоминал в своем рассказе о том, что любит по вечерам прогуливаться по берегу Черного Озера. Не мешкая ни секунды, юноша быстро собрался и, забыв накинуть шарф на шею, опрометью выбежал из комнаты.       Ночь двадцать четвертого декабря выдалась светлой, поэтому бежать было легко даже несмотря на высокие сугробы. Сердце Гарри трепетало в предвкушении чего-то необычайного, чего-то неожиданного, но очень приятного. Окрыленный этим чувством, он спешил к замерзшему озеру, которое уже издалека призывно сверкало своей природной, зеркальной, единственно-совершенной красотой. Юноша почти не чувствовал усталости и не задыхался, что всегда сопровождало его бег. Наоборот, чем дольше он бежал, тем быстрее и легче становились его шаги. Гарри казалось, что еще немного, еще чуть-чуть, и он взлетит.       Вдали показалась темнеющая фигура, и у юноши не было сомнений в том, что это Драко. Когда он приблизился к Малфою на расстояние не более десяти шагов, Гарри резко остановился и, решив остаться незамеченным, стал тихонько подкрадываться. Свежий снег, так приятно хрустящий под зимними ботинками, с головой выдавал затейника, но даже эта маленькая неприятность не омрачала его прекрасного настроения. Юноше удалось сделать всего несколько шагов прежде, чем Драко обернулся и увидел его. Гарри остановился. Они смотрели друг другу прямо в глаза. Не разрывая зрительного контакта, Малфой медленно подошел вплотную к юноше, который не смел даже вздохнуть, боясь спугнуть самого себя. Наконец, пересилив волнение и страх, Гарри достал из кармана мантии руку, в которой все это время держал подарок, и тихо произнес:       — С Рождеством, Драко.       Глаза юноши все так же неотрывно наблюдали за реакцией Малфоя. Но тот лишь усмехнулся, потер кончик носа пальцем, протянул сжатую в кулак руку и сказал:       — У меня тоже есть кое-что для тебя, — он раскрыл свою ладонь. — С Рождеством, Гарри.       На двух протянутых друг другу руках покоились абсолютно одинаковые подарки. Это были маленькие копии Хогвартса, заключенные в стеклянные шарики и окруженные искусственным снегом. С минуту юноши стояли и недоуменно переводили взгляды то на подарки, то друг на друга, а потом Гарри, почувствовав внезапный порыв души, приподнялся на носочки и легонько коснулся своими холодными губами губ Драко. Поцелуй вышел коротким, но таким согревающим и домашним, что его хотелось повторить. Внезапно, Гарри кашлянул, а Малфой, страдальчески закатив глаза, снял с себя теплый шарф плотной вязки и укутал им другого юношу. Он же в ответ только тихо рассмеялся и потряс тот шарик, что ему подарил Драко. Блестки сначала послушно всколыхнулись, а потом взвились вверх и, застыв на мгновение, снова начали опускаться, укрывая собой маленький замок. Юноши обнялись; это было их первое совместное Рождество. Снова пошел снег. Большие, пушистые, крупные - его хлопья медленно падали, танцуя и кружась. Ни один порыв ветерка не колыхал их покойного движения. Над юношами простиралось бесконечное, темно-синее небо с потрясающими картинами, написанными на нем россыпью мелких и крупных звезд, которые хранили в своем сиянии множество прекрасных, удивительных историй, еще одна из которых зародилась в это Рождество.