Озёра Сахары

Я не хочу больше быть с тобой. Я не хочу. Я чувствую себя тряпкой, которой ты вытираешь пол на кухне. А потом бросаешь. Такое избитое сравнение, что меня от него тошнит. Я как тряпка. Я как бумажный носовой платок. Сор на полу твоей квартиры. Пыль на полке шкафа. Чем ты всегда удивлял меня, так это своей потрясающей любовью к чистоте. Физической, конечно, чистоте, о моральной и говорить нечего. Теперь. Так вот, я и сейчас могу вызвать в памяти воспоминание о том, как впервые пришел к тебе домой. Дверь была открыта, и мы с Элис просто зашли без стука - Элис была твоей подругой, пока один псих не прикончил её кухонным ножом, искромсав её горло вдоль и поперек. Когда её нашли, лоскуты кожи были покрыты чёрной коркой засохшей крови. Перед тем, как уйти, убийца заботливо закрыл ей глаза. Он ведь любил её, как-никак. Этот псих был её муж. А почему он убил её, я не знаю. Мне плевать, ведь я не очень хорошо знал Элис. Так вот, мы зашли к тебе без стука, и Элис крикнула на всю квартиру: - Есть кто-нибудь дома?! Но интонация у неё была довольно жалкая. Воздух в квартире пах свежестью и скошенной травой, как будто все окна были нараспашку, а за ними стояло вечное лето. Могло даже показаться, что слышишь щебет птиц или что-то вроде. Но никакого лета за окном не было, там лишь слезливая осень, монотонно покрывающая серый асфальт слоем серой воды из серых облаков. И я удивился этому свежему запаху; удивился запаху, потому что ещё не видел тебя. Я думал, я что-то значу. Ты пустил меня ночевать к себе, позволил практически переехать. Я думал, я что-то значу, но это не так. Я уже выплакал все слёзы, пока шёл домой, то есть не домой, а сюда, к тебе, это уже не мой дом, я бесхребетен и жалок, и я действительно шёл по улице и плакал. Заливался слезами так усердно, словно это поможет поднять уровень воды в пересыхающих озерах Сахары. Таких озер там много, и наполняются они лишь с приходом дождей; а дня через два вся вода из них испаряется, как будто её и не было. Так вот, на чем я остановился? Ты вышел из комнаты, чтобы встретить нас, и, кажется, удивился. Ты сказал: - Рановато вы, Элис. И белозубо улыбнулся. Я ненавижу людей, у которых такие зубы. Такие ровные, белые, гладкие жемчужины во рту. Эти люди похожи на ходячую рекламу зубной пасты и при любом удобном случае улыбаются во весь рот. Я сразу почувствовал неприязнь к тебе - из-за этой улыбки. А потом мы с тобой познакомились, потом я сидел на диване, чувствуя себя чужим, а вы с Элис оживленно болтали, как будто не виделись лет сто. Не люблю болтунов. Я вжался в подушки дивана, я глядел затравленно и враждебно. Я хотел, чтобы ты понял, что не нравишься мне. Но за все эти полчаса ты так ни разу и не взглянул на меня. И я сидел там, подливая себе виски, чувствуя себя последним идиотом. Пришли другие гости, их было человек пятьдесят, или двадцать, или сто, я не помню. Я уже изрядно нажрался к тому моменту времени, и Элис втихомолку отвела меня в кладовку и оставила сидеть там на холодном кафельном полу с тазиком в обнимку и проклинать этот чёртов мир. Этот чёртов мир, который ненавидит меня. Этот ебаный чёртов мир, который я так ненавижу. Этот мир для богачей и пафосных шлюх, вроде тех, что пришли на ту вечеринку. Богачей, как ты, и шлюх, похожих на мою бывшую, с которой я расстался за два дня до того самого вечера, когда я сидел на холодном кафеле в тесной кладовой твоей шикарной квартиры, и в моей груди отдавался четкий танцевальный ритм музыки, под которую все эти шлюхи и богачи, которые их трахают, богачи и шлюхи, которых они трахают, танцевали и пили, пили и пьянели, и танцевали. Я думал о том, какие они все белозубые и тупые, жадные и мелочные, как блестят бриллианты на шеях, в ушах, на запястьях пафосных шлюх, блестят везде, везде, и даже когда раздвигаешь их ноги, наверное, можно и там увидеть яркий блеск прозрачных огранённых камней. Я думал о том, что большая часть этих гостей даже не знает, чем бриллиант отличается от алмаза, и отличается ли вообще. Но они были там, танцевали, ели, пили, а я блевал в тазик, и мои внутренности выворачивались наизнанку в тридцать первый раз, а может, во второй, а может, в десятый - вот за это, вот за это всё я и ненавидел этот чёртов мир. Я правда думал, что ты меня любишь. Ты говорил это пару раз и всегда был таким серьёзным, что я не мог не поверить. Обманщик, сукин ты сын, лжец и лицемер. Ты ничем не лучше всех этих богачей, этих болтунов с их шлюшками-женами и шлюшками-любовницами, разница между тобой и ими лишь в одном - а в чём, я уже не помню, эта разница невелика, она выскальзывает из моего воспаленного разума, как и всякая другая мысль в настоящий момент времени, и подумать только, когда я подхожу к твоей двери, мое сердце истерично колотится, пробивает грудную клетку, проламывает мои хрупкие ребра, отрывается от сосудов, удерживавших его на месте, и падает вниз, так, что, когда ты открываешь дверь, оно оказывается у твоих ног. Символично было бы, да? Если бы ты ещё наступил на него, то всё оказалось бы в полном порядке. Ты бы выставил себя злодеем, надо еще посмеяться так, как смеются в фильмах - уахаха - с такой непередаваемо злодейской интонацией. Ты сможешь это изобразить, ты ведь хороший актёр, лицемер, обманщик, предатель. Но когда мои пальцы нервно ощупывают грудную клетку, оказывается, она в полном порядке. И ты даже ещё не открыл дверь, а я не позвонил в звонок и стою на придверном коврике, как последний идиот, и боюсь нажать кнопку звонка, потому что если отниму руки от груди, сердце непременно выскочит оттуда, прорвет кожу... Так о чем это я? Ты вошёл тогда в кладовую тихо, так, что я даже и не заметил, и уселся напротив, ожидая, пока я проблююсь. Очень вежливо, не произнося не слова, протянул мне салфетку, чтобы я мог вытереть лицо, и стакан воды. Я выхлебал воду жадными глотками, пожирая глазами твои дорогие запонки, твои золотые часы, твой идеально скроенный костюм, твои начищенные до блеска кожаные туфли. И я засмеялся - засмеялся, потому что понял, что без всего этого ты никто, ты ноль, пустышка, что так ты скрываешь ущербность и неполноценность своей души и своего тела. Я смеялся, потому что представлял себе дряблую кожу и обвисшие бока, которые, думал я, ты скрываешь под дорогим костюмом. Потому что воображал, что залезу в твою черепную коробку, а там мыслишки гнилые, как испортившийся фрукт, и мерзкие, словно куча отбросов. Я думал, что сердце у тебя чёрное и полное злобы, и мне было приятно представлять себе всё это, потому что я ненавидел тебя, презирал тебя, боялся тебя, завидовал тебе. А ты сидел на кафеле, отстраненный, спокойный, похожий на сфинкса, и молчал. И молчал. Если бы я не ненавидел тебя уже в тот момент так сильно, ты бы мне этим понравился. А потом я начал говорить. Я говорил, говорил и не мог остановиться - может, язык мой заплетался, не знаю - о миллиардерах и их сучках, об их часах "Ролекс" и их итальянских костюмах, о бриллиантах между ног каждой шалавы, о суке, которую я любил, о болтунах, о жирных полицейских, о пересыхающих озерах Сахары, не дающих мне покоя которую ночь, о паршивых торговых агентах, о дырах на пиджаке, в котором я пришёл на вечеринку, и снова я возвращался к шлюхе, которую любил. Я говорил о мире, который я ненавижу, который ненавидит меня. Я чувствовал, что мои глаза наполняются слезами, и позволял им стекать по моим свежевыбритым щекам. Ты смотрел мне прямо в лицо понимающим взглядом глаз цвета старой чайной заварки. И мне вдруг стало легче. Разом. Испустив протяжный вдох, я прислонил голову к стене позади себя и прикрыл веки. Без сомнения, мне просто надо было выговориться. Я забыл о твоем присутствии, погрузившись во всепоглощающую гармонию, воцарившуюся внутри меня. Я забыл о твоем присутствии, покуда ты не напомнил о себе легким прикосновением своих губ к моим. - Какого хера... - начал я угрожающе, еле успев удивиться. - Услуга за услугу. - Какая к черту услуга?! Я отпихнул тебя в сторону коленкой. Выблевав половину своих кишок, я чувствовал себя слишком слабым, чтобы оказывать настоящее сопротивление. - Я выслушал тебя, - терпеливо объяснял ты, стоя передо мной на четвереньках. - Теперь ты должен отплатить. Я прикинулся непонимающим. Но я все понимал. Но я не был пидором. Но я не... - Иди нахуй, - уверенно произнес я, когда твоя рука накрыла мою коленку и начала плавно гладить мое бедро. - Иди нахуй, - уже слабее, полушепотом, сказал я, чувствуя, как твои пальцы расстегивают ширинку моих потертых брюк и смыкаются кольцом на ткани трусов. - Иди.. О-о-о... Я ненавидел тебя по-прежнему. Презирал тебя и боялся. Ты положил мои ноги себе на плечи, расстегнул брюки. О чем я говорил? Как сложно вспомнить. Видимо, разрушение моего организма началось с медленного и мучительного исчезновения части мозга. По крайней мере, части, отвечающей за память. Теперь я умираю быстрее, чем другие люди. Раньше мне было бы похуй на этот факт. Узнав, я бы распластался на диване перед теликом в непроницаемой темноте моей комнаты, перелистывал бы каналы, жрал бы чипсы и ждал смерти. Но сейчас, прости, всё иначе. Ты заставил меня жить. Ты был целью и смыслом, Ник, целью и смыслом моей бессмысленной, бесцельной чёртовой жизни. Жизни, в которой я только и делал, что таскал свой будущий труп по свету, притворяясь, будто занят чем-то. Знаешь, иногда, Ник, когда мы с тобой гуляли вдвоём по пустынному городу до рассвета, а потом приходили к тебе, уставшие и изголодавшиеся друг по другу, и падали на мятые простыни, сжав друг друга в объятиях, стиснув тело партнера так, словно он был последним, что отделяло от смерти, так вот тогда, нет, чуть попозже, когда солнце уже брезжило сквозь неплотно закрытые шторы твоей спальни, и я лежал, обессиленный, на твоей руке, прижавшись к тебе все телом, повторяя тебя всеми своими контурами, вот тогда, почти заснув, смыкая веки, я воображал себе, что в этом-то мгновении и скрыт ответ на извечное зачем же я появился на этот чертов свет, который так ненавижу? И в эти минуты, клянусь, я ненавидел жизнь чуть меньше, чем обычно. Тогда, в кладовке, я даже не знал твоего имени. Кончив и сняв руку с моего члена, оставив меня завершить дело самому, ты растянулся на полу и закурил. Я чувствовал, как горит от нестерпимой боли мой анус, как оттуда вытекает смазка, смешанная с твоей спермой, и образует на полу беловатую лужицу. Мои смятые брюки валялись на расстоянии двух кафельных плиток от меня. Я встал и с чувством омерзения натянул их вместе с трусами на озябшие ноги. Я взглянул на тебя, и мне впервые захотелось тебя убить. Анальное кольцо горело так, будто ты всё ещё был внутри меня. Твои глаза были закрыты, губы - изогнуты в блаженной ухмылке. Я сказал: - Пошел ты нахуй. И перевернул тазик с собственной рвотой прямо на твое лицо. И вышел, представляя, как ты захлебываешься, судорожно хватаешь воздух губами, дёргаешься. Умираешь. Но ты не умер, Ник, нет, куда там. Элис дала тебе мой номер, ну, это та шлюха, которая познакомила нас, помнишь? Её ещё убили потом. Псих какой-то, собственный муж, говорят. Ну вот, ты позвонил и начал угрожать, а потом я пришёл к тебе, и ты чуть меня не убил. И я остался на ночь, избитый, затравленный, а часа в два ты пришел ко мне в комнату. От тебя воняло перегаром, ты прикладывал лёд к моим ушибам и ссадинам и извинялся, а потом целовал каждый синяк, и говорил, говорил как сильно ты виноват, как сильно ты меня любишь, и предлагал мне убить тебя, если захочу, и протягивал мне пистолет - заряженный, на полном серьезе. Только я не взял пистолет. Зря не взял. Если бы я знал, чем всё кончится, я бы убил тебя тогда. Но ты клялся мне в любви, и ты был так серьезен, и ты говорил, что обожаешь меня, а я не понимал, что происходит, и соображал, как бы побыстрее выбраться из квартиры этого сумасшедшего. Я жалел тебя и презирал тебя. Но я уже не мог тебя ненавидеть, равно как и бояться. Именно тогда я влюбился в тебя, в ту ночь, когда ты стоял на коленях у моей кровати и прикладывал ко мне давно подтаявший лёд. И мне захотелось стать нежным, вытереть слёзы с твоих глаз, но это получилось неловко, и тогда я сказал: - Прости, - а за что я извинялся, за то, что ткнул тебя в глаз, или что вылил таз блевотины на твое лицо или что так долго ненавидел тебя - не знаю. * * * И вот я на пороге, ты открываешь дверь, и вопреки опасениям, когда моя рука непроизвольно тянется к твоему горлу, сердце не выпрыгивает из груди. Я держу тебя за горло, а внутри плещется столько чувств. Ярость. Злоба. Ненависть. Я снова ненавижу тебя. Всё возвращается. - У меня СПИД, - говорю я и вижу, как твои глаза ошарашенно раскрываются шире. Ты царапаешь кожу моих ладоней ногтями, пытаясь освободить горло, но тебе это плохо удается. - У меня СПИД, - говорю я и испытываю чувство дежа вю. Я это уже сказал, что ли? Я разжимаю пальцы, и ты хватаешь воду губами. Рыбешка. А я хватаю губами тебя. Потому что люблю тебя, сукин ты сын. Я люблю тебя. Я впиваюсь в тебя губами жадно и торопливо, потому что знаю точно - это последний раз. И мы врываемся в спальню, избавляемся от одежды, нашариваем бутылочку смазки на тумбочке. И чьи-то руки - мои, твои, не важно - скользят по отверстию в моей заднице, покрывая его прохладным склизким веществом. А я думаю о том, что мой СПИД может означать только одно. Ты был с кем-то помимо меня, когда обещал любить только меня. Ты делал это с какой-то шлюхой, которой и дела до тебя нет. Которая не любила тебя так, как я любил. Ты понимаешь, Ник? Понимаешь, что ты натворил? И когда уже всё кончено, ты вытягиваешь свое стройное тело на смятых простынях. Ты лежишь прямо как тогда, в кладовке, закрыв глаза и раскинув руки. Это твоя самая большая ошибка, Ник - после секса ты всегда закрываешь глаза. Я иду на кухню, делаю вид, что наливаю стакан воды, выпиваю его и возвращаюсь с ножом в руке, за спиной. Я кромсаю твое горло, пока не чувствую навалившуюся смертельную усталость, свинцовой тяжестью отдающуюся в руках. Тогда я ложусь в твои объятья, залитый еще теплой кровью. Твоей кровью. Я лежу, не шевелясь, чувствуя себя одним из тех пересыхающих озер; Сахара мертва, выжженна, пустынна, и я таков же. Помнишь мужа Элис, Ник? Ну, той шлюхи, которая привела меня к тебе. Лучше б она этого не делала, конечно, лучше бы мне тебя совсем не знать, не ненавидеть тебя так, не любить тебя так. О чем я? Элис, да, её муж перерезал ей горло. Возможно, он был не так уж и неправ.