Мы могли бы служить в разведке

Конец - это потухшая свеча, сожженый дотла фитиль, колба лириума в трясущихся руках и смех Мередит на задворках сознания, который он никогда не слышал, но он сухой и злой. И руки трясутся вовсе не из-за ломки, ставшей уже такой привычной, и горло обжигает не лириум, а горечь непролитых слез - но он уж точно не будет рыдать, он же не тот придурок Юнон, которого вместе с лириумной зависимостью послали в морову задницу. И уши хочется зажать ладонями крепко-крепко не из-за воображаемого смеха, преследующего его в кошмарах. Двери в Казематах всегда открываются с противным скрипом; Марк отставляет опустевшую колбу в сторону, морщится, но поднимает помутневший взгляд. ...на секунду ему кажется теплая и всегда лучезарная улыбка, способная осветить мрак серых стен даже мажеской клетки. - Вам нужно еще что-нибудь, сэр Марк? - голос звучит с наигранным участием, на самом деле не выражая ничего, и на веснушчатом лице никаких эмоций. Потому что усмиренные не испытывают эмоций. Марк смотрит на огонек, потушенный насильно, и чувствует ком вины в горле. Конечно же, он виноват; он всегда виноват. Он всегда виноват, когда Мередит улыбается уголками губ и говорит, что он молодец. Марк был бы не против, если бы взбунтовавшиеся пару лет назад кунари случайно прибили его своими большими мечами. Но он вновь поднимает голову, и ему кажется,что он видит на лице усмиренной жалость. - Нет, ничего. Можешь быть свободна, Адельхейд, - говорит он, и ирония собственных слов больно давит, настолько, что кажется, еще чуть - и пробьет ребра, и сердце - уже пробило. Потому что он сам лишил ее свободы.