Ломаные

Он помнит все отчетливо, будто это происходило вчера. Словно не прошло пятнадцати лет, одна война не сменилась другой, и совершенно ничего не изменилось. Они валяются в пожухлой грязно-бежевой траве, слишком беззаботные и беспечные для людей, переживающих войну. День клонится к концу, задувает холодный ветер, а они оба лишь смеются, как дураки, до коликов в животе, до того состояния, когда перестать смеяться кажется невозможным. Здесь, вдалеке от целого мира, на забытым всеми пустыре, за сотни миль от Лондона, все кажется таким спокойным и настоящим. Нет войны, магии, смертей - ничего из этого просто не существует. Наверное, он и не помнит уже, когда все эти маггловские штучки стали привычнее, чем волшебные. Чистокровный, выращенный в аристократичности и снобизме, растворился, сменился другим. Тем, кем он хотел быть с тех пор, как себя помнил. Тем, кем он стал. Настоящую зелень уже тяжело найти, и дело, наверное, не во времени года. Все кажется таким паршивым в Лондоне, таким пресыщенным и надоедливым. Там стоит неуловимый взгляду призрак войны. Но им нужна не зелень, лишь свобода. Свобода от мыслей, гнетущих днями и не дающих спать ночами. От многочисленных смертей, среди которых мог затеряться старый знакомый или лучший друг. Все это уже опостылело, осточертело, доконало и вывернуло сознание наизнанку. - Эта трава на дерьмо похожа, - с усмешкой выдает Сириус, прикуривая очередную сигарету. - Сама посмотри: такой цвет блевотный, что меня вырвет в любую секунду. Марлен щелкает жвачкой во рту и растягивает линию губ в хитрой улыбке. Ветер треплет копну ее светлых кудрявых волос, они попадают в глаза, в рот, но она лишь взлохмачивает их пальцами еще сильнее. Необычная девушка. Для него - точно. Глаза у нее невообразимые, такие живые, ясные. Большие ярко-зеленые с серыми вкраплениями. Сириус давно уже изучил каждую черточку в цветной радужке, привык к сухим на ощупь волосам и запаху сандала. Она всегда мылась сандаловым мылом, не пользовалась дорогими духами или дешевой туалетной водой. Всего лишь простое глицериновое мыло, но запах был приятнее любого парфюма. Сандал, смешиваюшийся с самой дешевой жвачкой. - Блевотный цвет, говоришь? Дерьмо не может быть блевотным, Блэк. Не неси чепухи. Она заливается громким и таким настоящим смехом, откидывается на спину и утопает в охристой, изжелтой и такой колючей траве. Стебли впиваются в оголенную поясницу, Марлен пытается примять траву ладонью под собой, но вскоре решает оставить это никому ненужное занятие. Трава путается в ее волосах, и голову точно придется утомительно долго мыть ночью, но МакКиннон никогда не была неженкой-белоручкой. Сириус поглядывает на нее и слегка качает головой. С ней можно бегать за воздушными шариками или пить до такого состояния, что мозг отказывает. С ней он может спокойно материться, а потом по-детски пускать солнечных зайчиков. Марлен заставляет его почувствовать себя живым, настоящим. Другим девушкам нужны красивые слова, галантные поступки - сотни лжи. А она любит естественность, сама не играет в изнеженную леди, падающую в обморок при виде рваной раны. - Когда ты уже перестанешь щелкать своей жвачкой? Это действует на нервы, знаешь ли. - Попробуй отними, - бросает ему вызов Марлен, приподнимаясь на предплечьях. Сириус приникает губами к ее рту. Губы у нее всегда шершавые, покусанные, все чаще обветренные, но идеалы не любят, ими лишь со стороны любуются. Его язык проникает в ее теплый рот, почти моментально перекатывает жвачку. Марлен пытается сопротивляться, но он уже отстраняется от нее и с победным видом вытаскивает ярко-рыжую горошину из своего рта. Она слабо бьет его кулаком по плечу, так просто, по-дружески, почти по-пацански. А потом давит приглушенный смешок, опуская глаза вниз. На ее веках всегда слишком много косметики: темно-серые тени и слишком много туши, собирающейся комочками на тонких и светлых от природы ресницах. Но все это ей, наверное, идет даже. И рваные джинсы, тяжелые ботинки, черная кожанка. Дикая девушка, ничем не похожая на фарфоровых кукол. Как-то иначе представить Марлен Сириус не может, не пытается совсем. Она ему нравится такой - несовершенной, своенравной и свободной. От Марлен веет этим духом свободы, к которому он стремится всю свою жизнь. И, быть может, она и есть часть этой свободы. - Отдай сюда! - радостно вопит Марлен и тянется за жвачкой, поднявшись с земли. Только она не дотягивается: Сириус нарочно отставляет руку в сторону и ловит ее губы своими. Она позволяет себя целовать, смачно причмокивает, а потом резко выкручивается и перехватывает из его рук заветную горошину. Он с деланным отвращением вытирает пальцы о траву и смотрит на МакКиннон, чуть прищуривается. - Ты же не будешь это жевать. Не после того, как она побывала у меня во рту, а потом между пальцев. Не будешь же, да? - уверенно произносит Сириус, но она слышит в этой реплике слишком много самоуверенности. А это уже вызов. - Уверен? - выдает Марлен и, не долго думая, отправляет рыжую жвачку прямо в рот. Сириус кривится, нарочито строит недовольную рожу, когда она обратно ложится на колючую траву, в который раз елозит от того, что оголенную поясницу атакуют маленькие копья стеблей. В глазах играет победный блеск, иногда ему кажется, что они вечно соревнуются, будто школьники, каковыми не являются уже давно. Им двадцать один, но они совсем не чета ответственным Поттерам, воспитывающим годовалого малыша Гарри. И отношения у них проще, легче, свободнее. Они никогда не говорят о будущем, об обязательствах - обо всей той ерунде, о которой многие почему-то особенно задумываются во время войны. По правде, Сириус даже ни разу не спрашивал, любит ли она его. Станет ли когда-нибудь жить вместе с ним. Марлен тоже не задавала ему подобных вопросов. Они просто живут, где-то глубоко понимая, что нужны друг другу на каком-то необъяснимом уровне. - Фу, МакКиннон! Просто фу, - смеется Сириус. У него красивая улыбка, совершенно не похожая на другие. Когда он улыбается, у него так ясно блестят глаза, он щурится так по-хитрому, обнажая белоснежные зубы. Сириус мог бы быть достойным представителем фамилии Блэк, если бы не выбрал другую, совершенно отличную от прежней, жизнь. В его манерах уже давно нет сдержанности и нарочитой воспитанности: он будто сорвался с цепи, стал Бродягой. Анимагическая форма полностью отражает его душу. Пес, большой, верный и немного дикий. В подобном виде Марлен видела его всего один раз, когда он пробрался прошлым летом в сад к ее родителям посреди ночи. Черная, мягкая шерсть чем-то напоминала его густые волосы, которые он носил длиннее, чем другие его возраста. - Сам ты фу, - усмехается Марлен, но от жвачки избавляется - выстреливает ее изо рта куда-то в сторону на пару метров. - Доволен? - Доволен. Сириус затягивается, чуть отстраняет ладонь с сигаретой в сторону и выпускает струю дыма, быстро исчезающую, растворяющуюся в воздухе. Он не так часто курит, но делает это всегда с таким естественным пафосом, что она не может отчего-то оторвать взгляд, лишь жадно смотрит, как его губы втягивают очередную порцию дыма, а пепел тлеет на конце сигареты. Проходит всего несколько мгновений, и он тушит сигарету о ботинок, откидывает бычок в сторону. Марлен знает, что весь этот пафос не наигранный, натуральный. Все же манеры Блэков нельзя засунуть куда подальше. Между ними повисает пауза, протяжная, бесконечно долгая и мешающая. Они уже не смеются, взгляды становятся совершенно спокойными. Пальцы Марлен переплетаются с пальцами Сириуса на траве, но она ничего не говорит - лишь смотрит. Она никогда не произносит вслух то, что ее беспокоит, пока ее не спросят, пока не надавят как следует, не вытряхнут душу наизнанку, настолько, что захочется прореветься до полного изнеможения. - Ты чего? - спрашивает Сириус. И голос такой родной, спокойный и без насмешек, натуральный и естественный. Верный пес, ее верный Бродяга. - Тебе обязательно завтра идти на эту вылазку аврората? То есть... Без нее ну никак нельзя? Он мог бы ей долго объяснять, мог бы уговаривать не думать ни о чем, не беспокоиться за него и все в подобном духе, но вместо это Сириус валит ее на траву, накрывая женские губы своими. Марлен целует его жадно, отчаянно цепляется пальцами за его смоляные волосы. Горячие ладони под распахнутой кожанкой, под короткой кофтой греют лучше любого шерстяного свитера, так беспечно оставленного ею дома. Леденящий кожу ветер больше не кажется чем-то страшным. Ничего не страшно, когда поцелуи становятся все более рваными, страстными и нетерпеливыми. Война идет, но люди продолжают жить. Моменты проносятся быстро, сменяя друг друга один за другим, не заостряя на себе внимание. Сириус не помнит, когда успел раздеть ее. Марлен не помнит, когда успела стянуть с него все эти мешающие вещи. Шумное и сбивчивое дыхание, сливающееся почти воедино. Забыться, утонуть в ощущениях, уйти от жестокого мира, несущего сотни смертей каждый день. Она отчего-то всегда любила быть сверху, чего он так никогда и не сможет понять. Но ему нравится. Нравится смотреть на ее лицо, на выражение экстаза в каждой черточке, на прикрытые глаза, слегка откинутую назад голову и приоткрытый рот. Марлен красива. Но не той классической красотой, которую все принимают за единственно правильную. Ее красота иная. Сириус проходит ладонями по ее талии, помогает ей принять внутрь себя его член. И вот она снова кусает губы. Тяжелый выдох. Длинные ногти Марлен упираются ему в грудь, а бедра начинают ритмично двигаться. У нее небольшая грудь, но округлая, красивой формы, с торчащими возбужденными сосками. А еще едва заметно выступают ребра. Идеалы не любят, ими любуются со стороны. Марлен всегда стонет тихо, закусывая губы и откидывая голову назад. И этого, наверное, достаточно. В ней нет пошлости, нет фарса. Сириус даже не знает, что именно доводит его до оргазма каждый раз: ее ритмичные, почти рваные под конец движения бедрами или закушенная губа, прикрытые глаза и вздымающаяся грудь. Ему кажется, что он бы мог кончить от одного ее вида. Когда он чувствует, что ее мышцы начинают так рвано сжиматься вокруг его члена, он приподнимается, ловит ее в объятия, позволяет ей кончить первой. Марлен чувствует, как взгляд расфокусируется на какое-то мгновение, а потом снова начинает двигать бедрами, доводя Сириуса до оргазма. Они лежат на траве какое-то время просто молча. Он накрывает ее своей кожанкой, тянет к себе и горячие губы снова сталкиваются. Никаких языков - одни лишь губы. Она так заливисто смеется ему на ухо, когда мотоцикл ревет, проносясь по ночным дорогам. Сириус слышит только ветер и ее смех, они смешиваются воедино. Руки Марлен, обвитые вокруг его спины, он почти не ощущает. Потому что там им и самое место. Гонять по трассам, когда она прижимается к нему и громко и радостно кричит. Сириус мог бы всю жизнь так провести, если бы они жили в другое время, в другом месте и при других обстоятельствах. Каждый раз он отвозит ее обратно к ее родителям, как по традиции говорит, что мог бы найти ей отдельное жилье, что пора уже съезжать, да только она не слушает его. Марлен соскакивает с мотоцикла, кладет руку Сириусу на шею, привлекает к себе и целует. А потом уходит в дом, обернувшись лишь у самой двери, и, шаловливо подмигнув его, скрывается за дверью. Стоит только войти в собственную комнату и прикрыть за собой дверь, как эмоции вырываются наружу. Марлен плачет. Тихо, надрывно, до такого состояния, что сил уже нет. Белая наволочка вся испачкана черной тушью, измазана ошметками теней. Марлен плачет долго, пока весь макияж глаз не оказывается отпечатанным на подушке. И когда слезы заканчиваются, она не понимает, почему ей не становится легче. Щемящее чувство где-то внутри давит на грудную клетку. Тогда она стаскивает с себя кожанку, пальцы почти не слушаются, она путается в куртке, а потом эмоционально и почти обессиленно швыряет ее на пол. Марлен царапает длинными ногтями себе грудь, пытается разодрать в кровь, в мясо, вытряхнуть все наизнанку, вывернуть и перекрутить. Ей даже кажется, что скручивает желудок спазмами, что нужно проблеваться. И она поддается этому порыву, свешивает ноги с кровати и подается чуть вперед. Марлен засовывает два пальца в полость рта, чувствует, как стенки сжимаются вокруг пальцев, глотка спазмирует, а потом поток блевотины вырывается прямо на пол. Она блюет один раз, второй, третий... Пока желудок не опустошается полностью, пока не выходит желчь. При свете вся эта мешанина из не до конца переваренной пищи и желудочного сока выглядела бы еще хуже, но Марлен свет не включает. В темноте ей проще. Расцарапанная грудь начинает саднить, а ей лишь кажется, что все тело начинает бесконечно зудеть. Все из-за это гребанной войны, в которую их втянули, в которую они никогда бы не ввязались сами. Ей страшно за Сириуса, который завтра идет на очередную операцию. Но за себя ей не страшно, о себе она сейчас почему-то вообще не думает. И в голову даже не приходит то, что у нее уже вторую неделю задержка... А потом раздается взрыв. Марлен падает с кровати, прямо лицом в собственную блевотину, что-то попадает в рот, липнет к растрепанным волосам, впитывается в рубашку Сириуса, но она не замечает этого. Какое-то время она просто лежит на полу, обхватив голову руками, и пытается собраться с мыслями. Голова гудит, и тишина звенит так громко, будто фонит магнитола. Она встает с пола медленно, ноги плохо слушаются. Когда мысли собираются в кучу, приходит осознание происходящего, оно бьет по голове, словно тяжелый молот. Это был не обычный взрыв. "Бомбарда Максима". Ей нужно найти палочку, ей необходимо найти эту чертову палочку! Руки отказываются слушаться, но она заставляет себя подойти к комоду, даже выдвинуть верхний ящик. Резкая режущая боль в бедре парализует, заставляет упасть на колени. Слух возвращается медленно, отрывисто. А Марлен все думает о том, что внизу ее родители, ее безоружные родители-магглы. Заторможенно, она касается бедра, медленно поднимает ладонь ближе к лицу и видит темные густые разводы. Кровь, ошибки быть не может. И слух наконец фокусируется на звуках, а не рассеивается в тишине. - ... ноги, грязнокровка! Голос такой верещащий, но знакомый. Мысли приходят не сразу, мозг соображает тяжело, пальцы все еще не слушаются, но она вспоминает. Месяц назад, когда Марлен вызвалась пойти на операцию артората, она слышала этот голос. Сумасшедший, безумный и заставляющий что-то внутри сворачиваться. Только кто же эта женщина, стоящая сейчас в дверях ее комнаты? Кто?! Марлен чувствует, как у нее начинается паника. Если бы рядом был Сириус... Сириус. "Моя безумная кузина", - твердил он ей тогда, отбивая очередной проклятие, летящее в его сторону, - " у нее шальные Круциатусы!" - Я сказала: вставай на ноги, грязнокровка! - снова кричит Лестрейндж. Марлен слышит ее голос так, будто находится в вакууме. Она медленно поворачивает голову, но встать не может. Она сама бы не хотела вот так распрощаться с жизнью, но она не может встать чисто физически. Марлен открывает рот, хочет что-то сказать, но ни один звук не срывается с ее губ, лишь собственная блевотина стекает вниз по волосам, попадает на губы, на язык. И тогда Пожирательница приходит в дикое, безумное негодование. Она начинает вопить словно сумасшедшая. А затем в Марлен летит обычное для Лестрейндж "Круцио". Она думала, что после взрыва не чувствует ничего, что конечности отказали, а нервные окончания потеряли чувствительность. Но пытки заставляют усомниться в своих суждениях. Когда-то авроры рассказывали, как их коллеги гордо терпели пытки, как даже боли не чувствовали после нескольких бесконечных недель. Были еще Лонгботтомы, которые храбро держались уже не первый месяц. Марлен никогда не пытали, и ни в одном учебнике не было сказано, насколько больно это может быть. Она кричит. Вопит так, что у самой уши закладывает от собственных криков. А боль все не отступает, усиливается, режет что-то внутри, рвет. Как будто все ее тело, весь ее организм, каждая клетка - все взбунтовалось против нее. Марлен змеей извивается по полу, еще сильнее пачкается в блевотине. Лестрейндж опускает палочку спустя, кажется, целую вечность. Марлен еле дышит, каждый вдох приносит ей неимоверную боль, все тело ломит. И единственное, о чем она сейчас думает, - смерть. Это милосерднее. В сотни, в тысячи раз. Когда она поднимает взгляд на свою мучительницу, та безумно хохочет, скалится, кривит губы в ломаной линии. Марлен выплевывает на пол блевотину, скопившуюся во рту. Мерзко, но она не думает об этом. - Этот гнусный предатель крови трахает тебя, да?! - вопит Лестрейндж. А у Марлен уши закладывает от ее криков. - Или он называет это любовью? Ты будешь кричать, грязнокровка! Кричать, пока он не услышит и не прибежит сюда! Круцио! В комнате появляется несколько других Пожирателей. Розье, Долохов... Других она не знает, не узнает. Боль застилает глаза. Марлен кажется, что у нее ломаются кости, а, может, оно и действительно так. Она кричит, кричит так громко, как только может. И тогда палочка снова опускается. Она смотрит забитым взглядом, но молчит. Марлен, наконец, снова ощущает язык во рту, может им пошевелить. Но не станет. Они не получат от нее ни слова. - Мальчики, окажите мне честь, - шипит Лестрейндж. - Она вся ваша. Я уверена, вы найдете применение грязнокровке. Сначала она не понимает, о чем они говорят. Она не понимает, что с ней сделают, что ее ждет. Но потом воспоминания начинают накрывать с головой. Все те разговоры с Сириусом, когда он возвращался с очередной вылазки. "Они изнасиловали всю семью. Я хочу, чтобы ты была осторожной, слышишь?" Поздно, Сириус. Уже поздно... С нее стаскивают джинсы, но Марлен уже ни о чем не думает. Только скулит, тихо, без слез. Все слезы она уже выплакала, кричать сейчас она не станет, она сильная, она выпускница Гриффиндора. Ткань трещит по швам, и теперь мерзко она ощущает себя не только от блевотины в волосах, на лице, руках и одежде. Сил сопротивляться нет, Марлен чувствует себя почти парализованной от боли. Так не может все закончиться. Так не может. У них с Сириусом был целый мир впереди, они должны были пережить эту войну и отправиться в Австралию. Они должны были, должны... Ее бьют по щекам за скулеж, так сильно, что разбивают губу в кровь. К горькому вкусу блевотины примешивается металлический вкус крови. В нее вколачивается один из компании Пожирателей, а Марлен лишь смотрит в потолок и думает о том, что еще больнее быть не может, что кости у нее и правда местами сломаны, что все это слишком жестоко, чтобы быть реальностью. - Прошу... Умоляю... Ее мольбы никто не слышит, они даже с губ едва срываются. Бесшумные, неразличимые во всем этом доме. Снизу доносятся нечеловеческие крики ее родителей, но Марлен уже ничего не слышит. Она умирает так по-маггловски. Не от заклятий, не от направленной в ее сторону палочки. Марлен МакКиннон умирает от маточного кровотечения и болевого шока. О ее смерти Сириус узнает на следующий день. Из газет. И от этого внутри все рвется, хочется разбить что-то, разнести в пух и прах, разбить руки в кровь. Она была особенной, но ее смерть ничем не отличалась от других для окружающих. Он с такой скоростью гонит мотоцикл к ее дому, что едва не разбивается, в последний момент качнувшись в сторону от бетонных блоков для ремонта асфальта посреди дороги. Развалины ее дома видны издалека. Сириус даже не заглушает мотор. Он долбит по тормозам со всей дури, так, что они скрипят на всю улицу, привлекая внимание зевак. Он резко соскакивает с мотоцикла и бежит. Бежит так быстро, как только позволяют ноги и остатки от бывшего дома МакКиннонов. Туда, наверх, где была ее комната. Только сколько он ни смотрит, Сириус не может найти ни одного трупа. Ни Марлен, ни ее родителей. Он далеко не первый, кто был здесь. Сириус запускает пальцы в волосы, делает глубокий вдох... А потом срывается. Он начинает бить кулаками в остатки от бетонных стен и кричать, кричать так сильно, как только может. Потому что он не мог ее потерять. Он, черт возьми, не мог ее потерять! Не так, только не так... Марлен была нужна ему больше всех других, она была ему важнее, чем вся та родня, которую он оставил позади себя, сбежав из дома в шестнадцать. Родня... У Сириуса не вызывает сомнений, что здесь была Белла. Эта сумасшедшая, фанатичная психопатка, готовая пятки своему лорду лизать. Когда силы заканчиваются, а кулаки разбиты в кровь, он прислоняется лбом к остатку от стены и давится рыданиями. Они говорят, что мужчины не плачут. Он и не плачет - ревет. Они говорят, что во время войны мужчины должны быть сильными. Та, ради которой он должен был быть сильным, умерла вчера. Ни одна женщина не заменит ему Марлен. И он знает это наверняка. - Гарри, это Марлен МакКиннон. Она была в первоначальном составе Ордена Феникса, - говорит он своему крестнику спустя пятнадцать лет, чувствуя щемящую боль в груди.