Не в ритм

"...существует такой закон, закон сохранения ненужных людей. И только благодаря этому закону мы с тобой существуем" Волчонку. Нас называют потерянным поколением. И не зря. Мы с Викки никто. Мы умеем получать от этого удовольствие. В нашем случае было всего два варианта: либо взобраться на вершину величия, славы и успеха, либо пасть на самое дно. Среднего не дано: с детства нас с ней учили, что золотая середина – самое чудесное состояние человеческой натуры, но мы видели в этом только уродливое убожество под жалкой позолотой. Роза, милая Роза. Идеальный пример, наизолотейшая золотая середина. Трепетная лань с большими испуганными глазами и отчаянным желанием быть похожей на свою мать. Дикие безмолвные истерики по ночам в подушку и учебники до пяти утра – она всё равно не получила больше «удовлетворительно» ни на одном экзамене. Тихий добрый Альбус-Северус носил очки. И одежду какого-то невероятного размера. С его весом ему очень трудно было вляпываться во всякие приключения, о которых он с детства – я знаю – мечтал. Добила его вежливая просьба отца не поступать на учёбу в Аврорат – папа его стеснялся. Альбус теперь по выходным пьёт чай с профессором Лонгботтомом на его застеклённой веранде. Они сидят такие похожие: тихие, добрые, печальные. Толстые. Я знаю, что Альбус мечтает о какой-нибудь войне. Малышка Доминик очаровательна в пышных голубо-розовых платьицах, с красиво уложенными локонами, в туфельках тридцать пятого размера. Куколка. Искусственная, неживая, несчастная – кроме более-менее пропорциональных черт лица ей от матери ничего не досталось. Под ворохом шелков и атласа прячется совсем худенькое, словно недоразвитое тело, а в теле едва держится душа девушки, не одарённой ни талантом, ни умом, ни хотя бы простым женским обаянием. А мы с Викки дошли до крайности, добились успеха. Правда, со знаком минус. Вообще-то, мы с ней раньше практически не дружили и только изредка пересекались на семейных вечеринках, которых обычно и я, и она пытались избегать. Но вот нам по девятнадцать, мы сидим на полу в номере лондонского отеля, обе курим одну и ту же дрянь, запиваем её не меньшей дрянью, и иногда ради разнообразия целуемся. Викки – все её упрямо зовут Мари-Виктуар, но ей это пошлое глупое имя Мари не идёт вовсе, потому что она горчично-пряная Викки – высокая, худая и с поцарапанными коленками. У неё всегда обгрызены ногти и часто одежда не очень свежая. Длинные, почти до пояса, светлые волосы на концах совсем сухие, а губы – потрескавшиеся, высушенные алкоголем. Но эта стерва всё равно безумно притягательна. Хотя вейловской крови в ней капля-две, но это именно то, что нужно – если при её бабушке мужчины тупо пускали слюни, не имея сил оценить изящно подобранное платье, блеск прекрасных волос и нежную белизну кожи, то при Викки… Вы же всё поняли. Мне надоело делать ей комплименты, пусть и ментально. Мы, кстати, похожи. Я почти одного с нею роста. И волосы у меня длинные, только рыжие. Глаза карие, у неё – серо-голубо-зелёные, не разберёшь. Да и нужно ли разбираться? Когда целуешься, глаза закрыты. Руки, они куда надёжнее глаз. Почти полтора года назад мы с ней случайно встретились в одном из многочисленных кафе Косого Переулка. Из вежливости сели за один столик. Обе заказали какао. Вытянули сигареты одной и той же марки из своих сумок. И заговорили о своих удивительно похожих жизнях. Уже потом, где-то через полгода, я, удачно воскреснув после «маленькой смерти», как поэтично называют оргазм французы, сказала Викки, что поняла, кто мы такие. Мы – основа вечности, два зеркала, поставленных друг против друга, и вечный зеркальный коридор – наша заслуга. Викки чуть прищурилась и ответила, что мы просто две лесбиянки, обкуренные и счастливые. Так оно, в принципе, и есть. Нас ведь не просто так зовут потерянным поколением.