Падение прошлого мира

- Мира-а-к! – мощный и тяжелый голос сотряс весь Апокриф. Жрец, сидевший на одном из затейливых щупалец, выраставшем прямо из исполинской книжной полки, битком набитой черными тяжелыми фолиантами, с гулким хлопком закрыл черную книгу, из которой потекла темная жидкость, и спрыгнул. Повелитель Апокрифа уже очень давно не обращался к нему, а такой его призыв был совершенно не похож на тягучий и бессильный голос, какой привыкли слышать все, кто когда-то удостоился чести служить Владыке Сокрытого. Мирак воздел руки, чтобы призвать душу Дова, когда его отбросило обратно на щупальце, об его стальной шлем ударилось несколько книг, а на месте, где всего мгновение назад стоял Жрец, появилось нечто неописуемое, сотканное из глаз, щупалец, клешней и бездны. Вновь раздался голос: - Ты отправляешься обратно в Нирн, чтобы уничтожить последнего Драконорожденного. Сделай это, и я освобожу тебя от служения мне, а теперь - отправляйся. Мир завертелся, а затем первый Драконорожденный с глухим звуком упал на землю Солстхейма. Он втянул носом морозный воздух, и под маской Жреца появилась злая улыбка - он почувствовал Дракона, а Дракон означает силу... План Боэтии, постоянно меняющийся и обращающийся в свою противоположность, был отражением каждого намерения своей хозяйки. Этот план очень сложен, коварен, каждая вещь могла стать чем угодно, чтобы через мгновение превратиться во что-то ещё. Воздух мог обратиться в ядовитый газ, а пропасть в гигантскую пирамиду. Но истинным отражением Боэтии был ее замок, который для каждого, кто заходил сюда, обращался в лабиринт, ведущий к предательству самого главного, что есть у каждого существа - самого себя. Боэтия любила отправлять сюда своих слуг и рабов, но больше всего она наслаждалась, когда в лабиринт попадали герои: добрый в конце пути совершал бесчеловечное злодейство, маг, давший клятву лечить - с невероятной жестокостью уничтожал целую деревню, воин, любивший свою родину, разрушал ее до основания, не оставляя о ней даже памяти. Каждое такое действие ломало сущность живущего, давая безграничную власть над ним Боэтии, но сейчас весь план даже отдаленно не напоминал себя, он горел жарким пламенем, выражая единственную эмоцию, бесконечно захватившую богиню, - ярость. - Как он мог? КАК ОН МОГ? Все это время!!! – Боэтия ударила по поручню трона в форме змеи, которая тут же постаралась уползти, но Дэйдра Интриг даже не обратила на это внимания - все ее мысли были о Дагоне. О, Дагон в это раз превзошел себя – воспользовался Братством, чтобы лишить ее глаз в Скайриме, а теперь, теперь это… Равновесие начало распадаться, Даэдра Коварства и Предательства лучше всех была знакома с равновесием, ведь именно смещение равновесия вызывало ее интерес. Человек творит Добро или Зло, и это вызывает ответную реакцию весов, он выбирает свой путь, тем самым рождая возможность смены этого пути на абсолютно противоположный, человек выбирает Добро, тем самым давая возможность Злу прорасти в нем - это и было равновесие, точнее та ее часть, которая занимала Бога/Богиню. Равновесие было ее силой, и сейчас эта сила уходила, но только теперь она начала понимать, кто стоит за этим. Если бы равновесие шаталось от силы смертного, пусть и Драконорожденного, то конец его жизни положил бы конец и этому возмущению, вернув все на свои места. Но теперь, когда за этим стоит Дагон… Она знала, чего он хочет... «Ты так и не можешь успокоиться», - зло подумала она. Дагон всегда был белой вороной среди остальных дэйдра. Он единственный был готов разрушить все то, чем они жили, будь-то свет или тьма, добро или зло, уродство или красота, порядок или безумие - Мерунес был врагом всему, и когда у него появлялся шанс... Боэтия с содроганием вспомнила, как Дагон смог разрушить весь план Ноктюрнал, и каким это ужасом обернулось для всех дэйдра... Он…, - ее мысль, отточенная тысячами Интриг, созданных и взлелеянных ею, уже успокоилась и спокойно начала препарировать ситуацию. - Драконорожденного надо остановить, его нужно уничтожить, пока он не зашел слишком далеко. Боэтия погрузилась в раздумья, а потом повелительно взмахнула руками. Перед ней появился Алчущий, и она отдала приказ. Виндхельм замер. Город, когда-то людный, опустел, ставни и двери были закрыты и заколочены. Люди покинули город, и лишь несколько Братьев Бури патрулировали пустые улицы, устеленные вечерним мраком. Тусклые фонари едва-едва пробивали свет сквозь баррикады снега, казалось, с начала самого Времени не прекращавшего танцевать в Виндхельме. Раздавшийся рев сотряс незыблемую городскую стену до основания, заставив посыпаться на землю снежную пыль вперемешку с каменной крошкой. Время вышло. Ворота открылись, и ярл Ульфрик медленно сделал шаг за пределы Виндхельма - на свою казнь. У ворот, во мгле ночи, он едва различил несколько исполинских туловищ, сквозь снежную дымку виднелась морда одного из Дова, с интересом оглядывающая человека. Довакин, сидевший на снегу в центре круга, созданного из бледных огоньков, удаленных друг от друга шага на три, встал и взглянул на него: - Ульфрик, ты поступил мужественно, когда решил выйти сам, я ценю это. Ульфрик подошел к кругу, замер, а затем переступил через границу. Несколько Братьев Бури и горожан Виндхельма, побоявшихся возможной битвы и ушедших из города за те сутки, что им дал Драконорожденный, смотрели на своего ярла. Довакин понимал, если он сейчас не убедит их в необходмости казни, то это может поселить маленький раскол в его Империи, - раскол, который мог превратиться в ужасную катастрофу. Он двинулся к Ульфрику и, встав в полутора шагах от него, произнес: - Ульфрик Буревестник, я, Драконорожденный, властью, данной мне народом Скайрима и Акатошем, выношу тебе смертный приговор. Ты – тот, кто ввергнул эту землю в хаос. Ты напал на поселения Изгоев, ты тайно помогал Талмору, в доказательство этого я могу показать твои собственные письма. Но твое самое страшное преступление, преступление, которому нет оправдания – использование силы Голоса против своего Короля, против одного из нордов, против своего народа. Сила, подаренная тебе, чтобы защищать его... Ульфрик выслушал обвинения с каменным лицом. Все было не так… не совсем так, и он чувствовал, что Драконорожденный это знал. Но ему нечего было сказать в свое оправдание, Драконорожденный учел все, - почти все… Слова Драконорожденного могли обернуться для него же ловушкой... если только он сможет пошатнуть его Криком, то тогда люди поймут, что Крики – не святая и всемогущая сила, а значит, и обвинения Довакина беспочвенны. Ульфрик набрал морозного воздуха в легкие и выдохнул: - Fus – Rо – Dah! Его крик жалко затерялся среди снега и темноты, прозвучав как обычное человеческое слово. Ничего не произошло. Довакин едва заметно улыбнулся ему и произнес: - Ты нарушил все законы этой земли, неужели ты думаешь, что Скайрим и Акатош позволили бы дальше позорить тебе Силу Голоса? Ульфрик склонил голову - для него настал конец. Скайрим преображался, города один за другим вставали под власть Драконорожденного, и никто, ни один ярл, ни одна гильдия не могли ничего противопоставить обезоруживающей силе его поступков. Он останавливал войны, он обеспечивал людей кровом и едой, но самое главное - он возвращал в них гордость за Нордскую кровь. Драконы, Империя, Талмор, и - кто знает - может, даже сами Боги подчинялись ему. Морфал и Данстар сами встали под его знамена. В Солитьюде жители подняли бунт против ярла, и теперь главой этого могучего города стал Вокун в привычном образе светловолосого норда. Рифтен был почти уничтожен талморцами: Довакин остановил их, но ярл и весь двор погибли, и обезглавленный город с радостью воспринял приход Драконорожденного. В Маркарте началась страшная резня из-за бездумных ученых, включивших двемерские механизмы, которые вырвались из подземелий и кровавым смерчем прошлись по городу, опустошив в первую очередь Подкаменную крепость. Люди, выбравшиеся из Маркарта, получили новый кров, а Драконорожденный вошел в город, и вскоре город белого камня вновь принадлежал Изгоям, легко согласившимся ни за что не лезть в подземелья. Предел потихоньку обезлюдел, но был населен совершенно другими существами. Сприганны, ведьмы - все Дети Леса заполнили горы и предгорные равнины, вместе с Изгоями перестраивая их. Драконорожденный объявил эту землю неприкосновенной, чем заслужил глубокую благодарность Лесного Народа. Драконорожденный не стеснялся в средствах. Скайрим преображался... Люди видели в драконах спасение, медленно отдавая им власть над собой и радуясь этой свободе от принятия решений. Драконы казались чем-то неземным, бесконечно мудрым, - казалось, они знали все. Люди вновь стали поклоняться им, и культ Дракона во главе С Довакином с новой силой воспылал на этих землях. Довакин улыбался - он сидел на Глотке Мира, воссоздав в морозном воздухе карту Скайрима, и перемещал маленькие фигурки, планируя и обдумывая судьбу этой земли. Рядом с ним, на воссозданной Стене Слов, сидел Партурнакс и молча глядел на карту. Лишь иногда он бросал слово на Драконьем, и тогда Довакин перемещал фигурки. Он знал, что через неделю ярлы соберутся в Солитьюде - они прислали ему приглашение. Это могло значить только одно - его собираются короновать, и тогда весь Скайрим будет принадлежать силе Дова. Одавинг вместе с несколькими драконами отправился в полет по всему Нирну, собирая сведения об обстановке в других провинциях. Драконорожденный не собирался останавливаться на одном Скайриме. Но ему нужно было найти его... Око Магнуса. И тогда, тогда сам Акавир содрогнется от его поступи. Вдруг он почувствовал дуновение ветра, а затем перед ним появился Призрачный Жрец. Он поклонился Партурнаксу и Драконорожденному и произнес: - Морфал был атакован, - он замолчал на мгновение, но продолжил: - Судя по сообщению Рагота, это была Дикая Охота, слуги Херсина. После этих слов будто вздрогнула ткань Времени, колебля ледяной воздух. Они все это почувствовали - душа Дракона попала в плен. Партурнакс взглянул в сторону и произнес: - Остров Солстхейм. Отправляйся туда, Довакин, с Дикой Охотой мы разберемся сами. Тот кивнул, а затем, перекинувшись, расправил крылья - его ждала долгая дорога.