Никакого времени!

На каждый удар секундной стрелки Табаки вздрагивает. Но здесь этих стрелок десятки, сотни, тысячи - как ему самому кажется, и Шакала уже трясет, у него сводит скулы, скрипят плотно сжатые зубы, впиваются ногти в повлажневшие ладони, а пламя от свечей выхватывает синеющие костяшки пальцев. Если прислушаться, то можно услышать низкий гул - будто натянутая струна, которую неаккуратно задели пером. Эта струна спрятана внутри Табаки, готовая вот-вот лопнуть, рассечь острыми краями соединенные собой сердце и душу. Улыбчивое лицо сторожа растекается бело-седым пятном по подголовнику кресла, оседает на плечах, смешиваясь с серым и черным. Единственное, что видно четко до самой последней детали - наручные часы на его оплывшем коричнево-рыжем запястье. Табаки пытается сглотнуть, но спазм не позволяет. К своему ужасу он понимает, что едва может сделать вдох, втянуть этот избитый часовым ходом воздух, потому что лучше задохнуться, чем принять в себя пыль и время этого места. - Чего же ты совсем побледнел? Слова не сразу достигают Табаки. Вначале их бьют неутомимые механизмы и обезумевшие секунды, пустившиеся в галоп. Помятые и старые, они умирают прямо в шакальих ушах. Он только отдаленно понимает, что ему сказали. И также не здесь и сейчас вспоминает, что хорошим людям принято отвечать, желательно впопад. Несмотря на их хобби и окружающую обстановку. Он бы и хотел что-нибудь сказать, но теряется, потому что - это же очевидно, - последними словами не может стать какая-нибудь чушь вроде «да что вы, так хорошо мне не было со времен последних разбитых часов Лэри...» или «нет-нет, просто в этом свете я особенно бел и аристократичен». Табаки даже отдаленно удивляется тому, что в состоянии думать про какую-то никчемную дрянь и абсолютно не в состоянии придумать, как отсюда уйти. Потому что - это же очевидно! - человек не может долго сидеть в безвоздушном пространстве, игнорируя немаловажную потребность организма. - Тебе, может, воды налить? Табаки трясет головой, чтобы выкинуть бумажные ошметки долетевших слов из своих ушей. Старик же расценивает этот жест как отказ и течет обратно на кресло. Шакал все боится, как бы он весь не остался где-то там и тут, и вот здесь. Но Старик как-то держится. Собирается по капелькам обратно. Но это не важно. Совершенно. Спазм сжимает горло и Табаки заходится надсадным кашлем. Делает вдох. Случайно. И начинает прощаться отчего-то нараспев. Растерли в пыль нас жернова, И нет тебя, и нет меня... - Табаки... Ты скажешь: как же? Нам ведь жить! А я ответа не найду, умру, взлечу, в глаза влечу... - Табаки! Вскидываюсь на кровати как подстреленная куница. Дико шарю глазами там, тут, везде и, наткнувшись на Сфинкса, выдыхаю. Певуче, на какой-то мотив из чужого репертуара. - Ты сдурел что ли распевать среди ночи? Мало того, что ерзал, будто тебя каленым железом клеймят, так еще и... Смотрю на негодующего Сфинкса и всё шире улыбаюсь. Оно как-то само-собой растягивается, переходит щекоткой в руки и вот я уже едва сдерживаюсь, чтобы не обнять его и не расплакаться - как благодарен и как счастлив видеть я его в сей смутный час. Сфинкс, тем временем, продолжал, не замечая моего лица: - ...Времени - третий ч... - Молчать! Никакого третьего и никакого времени! Ты, конечно, Сфинкс, порядочная падла - меня разбудил, других нервируешь, Курильщик вон уже завертелся... Но добивать лежачего! Совестно должно быть! Сфинкс смотрит вначале удивленно, потом со вздохом закатывает глаза и падает лицом в подушку. Разговор самым очевидным образом закончен, поэтому я тоже спешу вернуться на исходную, где понимаю, что задыхался взаправду - гнездо мое с самого начала выглядело угрожающе и намекающе, но я сегодня слеп и храбр. За что и поплатился. Немного сменив обстановку и дизайн, зарываюсь обратно. А Сфинку все же спасибо сказать нужно. Нелепо бы я умер - без красивого слова и с заунывной песней. Не худший, конечно, вариант, но... Утром. Все утром.