"Безумная Мэри"

«Разбитое на осколки сердце — скотчем не склеишь»  — нацарапанная где-то надпись на парте в школе «Sweet Amoris»

Легкий ветерок задувал в открытое окно, принося с собой запахи уходящего лета. Он прогулялся по небольшой комнатке, скользя по поверхности вещей и с интересом заглядывая в каждый уголок, когда заметил странную особу: длинные ноги одна на другой были закинуты на письменный стол; на голове одеты большие наушники, из динамиков которых лилась ритмичная мелодия с особым участием ударных. Обогнув ее, он легонько коснулся тонкой шеи, отчего девушка поморщилась и повернула голову в другую сторону, но не проснулась. Проказник заливисто рассмеялся, и комната словно наполнилась перезвоном десятков колокольчиков. Казалось, что ничего не сможет потревожить умиротворение, царившее в комнате и девушка, со смешным пучком голубых волос на голове, продолжит сладко посапывать, давая ветру как можно дольше насладиться ее обществом. Она бы не услышала громкие шаги на лестнице и не проснулась бы от стука резко распахнувшейся двери. Сон как рукой смахнуло, когда кто-то резко схватил за ткань кофты и вытолкал ее из объятий мягкой мебели.  — Малолетняя дрянь! Распахнув глаза, она непонимающе уставилась на отчима, который мрачной горой нависал над ней. Его лицо было перекошено злобной гримасой, а губы плотно сжаты в тонкую линию.  — Ты, — брызжа слюной выпалил он, — сколько мне еще терпеть тебя в своем доме? Проглотив ком в горле, Мэри устремила на него взгляд серых глаз. — Да ты с ума сошел?! Что я опять сделала?!  — Ты?! — взревел отчим и сделал шаг вперед. Девушка отшатнулась и больно приложилась затылком о стену.  — Не смей орать на меня!  — Ты паразит, которого я терплю в своем доме! Твою мать снова вызвали к директору, ты же знаешь, вижу по твоим глазам, что знаешь. И с чем на этот раз? А? Что смотришь своими тупыми глазами на меня? Ты зачем избила одноклассницу? А? Я тебя спрашиваю! — Крик отчима был подобен раскату грома. Но голубоволосая лишь скривила губы в усмешке и, утерев лицо рукавом, на которое попала слюна, тихо сказала:  — Это все?  — Дрянь! Жгучая боль опалила щеку. Девушка дернулась от пощечины, но забыла, что стена совсем рядом. Боль снова помахала ручкой и теперь ей казалось, что сотни маленьких молоточков вбивают гвозди в каждый миллиметр черепной коробки. Глубоко вздохнув, почувствовала, как распаляется в груди огонь обиды и злости. Ей составило большого труда поднять отяжелевшие веки и с вызовом посмотреть на «названного» отца, который ядовито ухмылялся глядя на нее.  — Ты просто бесполезное существо, агрессивное и конченное быдло, — его голос был похож на шипение гадюки, — которое никогда ничего не добьется в жизни само. Ты даже одеваешься как шл… Хрясь!  — Заткнись, урод! — девушка уже вскочила на ноги. Ее грудь тяжело вздымалась при каждом вдохе. — Ты мне никто, понял? И это не твой дом, — серые глаза в свете настольной лампы полыхнули огнем, — а дом моего отца и моей матери. А ты — никто, — последнее слово было сказано по буквам. Она как-то напряглась и ее облик принял вид загнанной и обозлённой рыси, готовой к последнему броску.  — Ты… — он не ожидал, что удар это хилой на вид девчонки может быть довольно увесистым, — посмела ударить отца?  — Ты мне не отец и никогда им не был. Я тебя ненавижу, урод. Что бы ты сдох!  — Замолчи. Тихий, но твердый голос заставил обоих повернуть голову и вздрогнуть. Голубоволосая смотрела на самого близкого в мире человека расширившимися от страха глазами.  — Мама…?  — Замолчи, Мэри, — женщина посмотрела на нее такого же, как и у нее цвета глазами, и в них отразилась усталость, боль, отчаяние. Девушка сглотнула и открыла рот, чтобы объяснить ей все, но та жестом прервала ее. — Я устала от твоего отношения. Мне кажется, что я только и делаю, что кричу в стену. Хватит… Если тебе так плохо со мной… С нами. Я не буду искать и насильно возвращать тебя обратно. В груди больно кольнуло. Девушка закусила губу и неверяще покачала головой. Длинная челка упала на глаза, в которых все же встала пелена из слез, мешавшая смотреть. Она боялась моргнуть, чтобы не давать слезам скатиться по щекам. Не хотела показывать свою слабость. В последний момент тело уже дернулось, чтобы подойти к родительнице, но она остановилась.  — Вот как.  — Извинись перед матерью, — мужчина больно схватил ее за плечо и толкнул в сторону дверного проема, но там уже никого не было.  — Да пошел ты, — процедила она сквозь зубы и не сдвинулась с места, буравя его взглядом. Взглядом раненого животного.

***

Она ушла, оставив все, что она имела в ненавистном доме, где она была не нужна. Где мама стала чужим человеком, когда встретила отчима и родила второго ребенка. Отчима, которого ненавидела с первых дней появления его в доме. Младшего брата, которого любили все и из-за которого ненавидели ее. Оставляя свое сердце, которое было разбито на сотню почерневших от горя осколков. Она поклялась себе, что больше никогда не станет никого любить. Ведь это больно, когда не верят и предают. Любовь — это жнец, который заставляет корчиться в муках и кричать от боли. Никому не нужная и потерянная в большом мире предательства и лжи. Надежда на светлое будущее таяла в руках словно снежинка. Огонек веры в глазах затухал, громко крича от безнадёжности и отчаяния. Кто она теперь? Зачем нужна в этом мире? Кому верить и чего ждать? Вопросы крутились в голове, сменяя друг друга, но ответа не находилось. Правильно ли сделала, что ушла, оставив мать и родной дом? Это не первый раз, когда она сбегает. Но в этот рана от предательства любимого человека открылась так широко и так болела, что в голове иногда мелькала мысль: как жить дальше…? И только внутренняя сила и желание жить не давали совершить непоправимого. Пусть сейчас она сломанная и брошенная на произвол судьбы кукла, и пусть в груди болит, сводя с ума и заставляя впасть в безумие, она попытается все забыть и научиться дышать полной грудью, без оглядки на прошлое.

Поезд прибудет на станцию через 30 минут…