Ей 27

      Ей двадцать семь, у неё пятеро детей, которых она временами ненавидит, куча проблем и ужасная работа.       Ей двадцать семь, а через три дня и двенадцать часов её выгонят из квартиры, и она окажется на улице. А в карманах лишь сигареты и ни копейки денег.       Ей двадцать семь, а у неё совершенно никакого плана: лишь бы выжить.       Ей двадцать семь, и единственная причина, почему она до сих пор не сломалась — что никто и никогда не придет на помощь. Поэтому приходится изворачиваться, биться, хоть бои временами и напоминают цирк, а соперник чаще всего она сама, и дышать, хоть через раз.       Ей двадцать семь, и рядом никого. Ни друзей, ни родителей, которых возможно никогда и не было, ни какого-то подобия на мужчину. Всё сбегают, узнав о её жизненных обстоятельствах (о детях), крутя пальцем у виска.       «Отец детей был прав, когда сбежал», — говорят они, исчезая из её жизни даже не заплатив за выпивку.       «Который?» — хочется спросить ей каждый раз, шокируя их еще больше, но она молчит. Зачем им знать о её трудностях? Зачем им знать, что последний мужчина принял её с тремя детьми, подарил ещё двух и спокойствие на полгода, а затем утонул в новом чувстве, но уже не к ней?       («Милая, мне жаль, что так получилось, но ты же знаешь, любовь приходит слишком неожиданно».       «Откуда?» — ухмыляется она про себя, отпуская его на все четыре. )       Коллеги говорят, что давно пора перестать упоминать о своих детях. Она соглашается и клянётся им, что так и будет делать. И каждый раз в баре упрямо повторяет, словно молитву или заклинание, что они у неё есть.       Вернувшись с работы, — на которой почти не платят, но только здесь она может работать с её-то образованием, — она бросает сумку, пишет на двери холодильника напоминалку («Не забыть завтра начать жить»), переодевается в первую попавшуюся под руку одежду и пытается бесшумно выскользнуть из их занюханной квартирки, пахнущей плесенью и тимьяном.       Но, конечно, старшая дочь, Маргарита, замечает её и... не говорит ни слова. Она чувствует себя неловко: её двенадцатилетняя дочь гораздо умнее, чем она в двадцать семь. Марго идёт за ней до двери и, избегая её взгляда, шепчет: «Вернись, пожалуйста, к утру».       И это вызывает смех. Ей двадцать семь, у неё пятеро детей, а дочь приказывает. (Но она ведь умней)       Обычно она не доходит до клуба и зависает в каком-нибудь баре, но сегодня сил слишком много. Она заказывает самый дешёвый коктейль, но так его и не дожидается: кислотная музыка, пульсирующий свет и большое количество счастливо-пьяных морд действуют на нервы. И она даже не знает, что больше её бесит.       Она быстро сбегает, оставляя после себя полупустую пачку дешёвых сигарет, почти новую зажигалку и старенький телефон. Из этого ей больше всего жалко зажигалку.       Доходит это до неё, уже в двух кварталах от клуба, и она пытается решить стоят ли эти вещи возвращения. От мыслей её отвлекает прикосновение к плечу.        За её спиной стоит парень, протягивая ей забытое.       Минута благодарностей и ни к чему не обязывающего разговора, и она уже собирается уходить, но он останавливает её и предлагает вернуться в клуб и потанцевать. Он пьян, но, видимо, ещё соображает. Она отказывается, помня о так и не данном обещании дочери, но, заметив, что огонёк в его глазах заметно тускнеет, ей становится чуть жаль его. Он действительно милый, а ей хочется почувствовать хоть чуть-чуть тепла рядом. Поэтому она, не дав времени передумать, предлагает сходить выпить, на что он мигом соглашается, расплываясь в улыбке.       Дойдя до первого бара, он предлагает шампанского. Она удивлённо смотрит в ответ. Не уж-то он действительно думает, что кто-то до сих пор пьет эту газировку? Прочитав её разочарование, он требует коньяка, что нравится ей гораздо больше.       Бармен ухмыляется, быстро выполняя заказ.       Она выпивает залпом уже четвертую стопку, и в голове, наконец-то, становится гораздо меньше мыслей. После она перестает считать, забывает свое имя, про обещание, да и про все остальное в этом мире, что за пределом этого бара, этих рук, что оглаживают её талию, и темной жидкости, обрамленной непрозрачным стеклом.       Парень, не чувствуя сопротивления, вовсю наглеет, целуя её и прижимая к барной стойке, его рука уже скользит по внутренней стороне бедра. И она поддается, ни о чем не думая.

***

      Они приходят в себя почти одновременно: подскакивают на кровати, ошарашенно глядя друг другу в глаза.        — Я без пяти минут женат, — сообщает он, уже одетый, смущенно изучающий неровности на полу.        — И ты только сейчас это вспомнил? — безжалостно усмехается она, вспоминая ночь. Его взгляд становится испуганным, и она удерживает себя от смеха. Ей до жути душно и хочется курить. — А твоя невеста знает, что ты на такое способен? — шутливо спрашивает она, медленно потягиваясь. Паника в глазах парня нарастает. Он совсем молодой, замечает она. Лет на семь младше. Боясь, что он устроит истерику, она решает перестать над ним издеваться. — Не дрейфь. Это для всех останется секретом.        — Спасибо. Ты спасла мою жизнь, — на его лице застывает облегчение, и это задевает её.        — Хотя, наверное, стоило бы, – говорит она медленно, — просветить. Она живет и не знает, что её жених полный мудак.       Она выходит из номера, с неудовольствием замечая, что гостиница довольно дешёвая и грязная. Как и она сама, впрочем.       Она чувствует гниль внутри себя, и ей хочется разодрать грудную клетку и вытащить это.       Ей двадцать семь, а она как тоненькая и сухая палочка: чуть надавишь и выломаешь позвоночник. И она может сделать это самостоятельно, к слову.       Выйдя на свежий воздух, который опьяняет даже больше, чем коньяк, она пытается решить, что ей делать дальше. Вариант пойти домой кажется идиотским — она не хочет вносить чужого человека отпечатком на своей коже. В голову приходит один-единственный адрес, где она может появиться в полтретьего ночи.       И, да, она определенно слишком пьяна. Потому что никогда не появилась бы там в трезвом состоянии.

***

      Пьяно хихикая, она нажимает на кнопку звонка, вслушиваясь в знакомую мелодию. Раздаются неуверенные и шаркающие шаги. Он, видимо, спал. Впрочем, чем ещё может заниматься человек в три утра?       Она уверена, что как только откроется дверь, засмеётся, повиснет на его шее и будет шептать на ухо непристойности и признания, чувствуя, как в груди медленно разливается боль. Или же упадёт на пол его прихожей, перед этим высказав всё, что о нем думает.       Но как только раздаётся щелчок замка, и в её лицо упирается взгляд ярко-голубых глаз, алкоголь мгновенно исчезает из мозга, и она застывает, просто не зная, что делать.       Она представляет, как он нахмурится и, едва шевеля губами, спросит: «Где тебя носило два года?» — она откроет рот, чтобы объяснить, но он не станет слушать: — «Впрочем, это уже не важно. Пока у тебя нет проблем, ты обо мне даже не вспоминаешь. Решай их теперь сама!»       Или почти брезгливо закроет дверь перед её носом, перед этим тихо сказав: «У меня уже давно своя жизнь. Тебе больше нечего здесь делать».       Но он молчит. Он должен накричать, ударить, закрыть дверь, обрывая их связь. Всё что угодно, но не молчание, оно распарывает её изнутри. Он рассматривает её, и, кажется, что он видит все, даже прогнившую донельзя душу.       А затем просто пропускает её в квартиру. Хочется дать ему подзатыльник и спросить, зачем он пустил её в дом, а заодно и в свою жизнь, но она сдерживается.       Он ставит перед ней старую железную кружку. Она делает глоток и морщится: она терпеть не может крепкий чай, и он это знает. Может, это намёк на то, что её долго не было?       Ей хочется виски, чтобы избавиться от непонятно-откуда взявшегося похмелья, но он не любит, когда она пьёт, а ещё у него в доме нет ни капли спиртного. Он пристально изучает её, даже не моргая, и она чувствует себя неуютно.       Ей хочется выскочить из этого слишком-мирного-пространства, выбежать на свежий воздух, чтобы хоть раз вдохнуть полной грудью и нестись так долго, пока не умрет или пока не доберётся до моря. Ей двадцать семь, а она ещё ни разу там не была.       Но на дворе ноябрь и снег, а у неё быстро мерзнут руки — слишком тонкие перчатки, а возможно, просто их некому согреть.       Словно почувствовав неловкость, он отрывается от созерцания, встаёт и достаёт из шкафчика наполовину пустую бутылку виски. Она откровенно удивлена: он для неё всегда был образом святости. А святые не пьют. По крайней мере, прилюдно; может где-нибудь там, сидя на облаках, они украдкой от Всевышнего глотают запретную жидкость. Они ведь тоже люди. Были.       Поэтому она качает головой, когда он молча протягивает ей бутылку, предлагая налить в кружки. Их глаза случайно встречаются впервые за весь вечер. В его только один вопрос: «Зачем ты пришла? Душу мне потравить?» «Себе», — хочется ответить ей, но она упорно молчит. Сил нет.       Она не хочет при нем рыдать, — она не должна была этого делать! — тем более не хотела рассказывать о своей жизни, но… по-другому не получилось. Она плачет, прижавшись к его рукам, захлебываясь собственными словами. Ей двадцать семь, а она так и не научилась сдерживаться.       Он лишь кивает. И если бы он не был хорошо изучен, она была бы уверена, что ему глубоко наплевать. (Это ведь не так, верно?).       Закончив, она неожиданно чувствует, что задыхается, и ей хочется домой. Она поднимается, так и не допив чай, и, не забыв бутылку виски, выходит из его уютной (когда-то) квартирки. Он молча идет за ней, ничего не требуя, и даже не удерживает её, когда она переступает порог. Но она чувствует, что ему хочется что-то сказать, что ему это необходимо, и послушно замирает, ожидая.        — Ты можешь жить у меня, – говорит он, долго (вечность) прожигая ей спину взглядом. — У меня, правда, есть невеста, — он замолкает, что-то обдумывая, и в этот момент она была готова начать дышать, что-то подвинулось, дав место кислороду, но его следующие слова выбивают из неё все, — но мы можем повременить, — она с трудом заставляет себя повернуться. Инстинкт говорит ей: «Беги!», но она никогда его не слушается.       Он настолько преданно смотрит на нее, и она понимает, что стоит ей щелкнуть пальцами, и он забудет о своей невесте, о свадьбе, о гордости и упадет к её ногам. Ей хочется дать ему пощечину, но она не имеет теперь на это право, поэтому она лишь качает головой:        — Нет, — он заметно мрачнеет, а она, не совладав с собой, обнимает его. — Пора мне решать свои проблемы самой, — он зарывается носом в её волосы. — Я желаю вам счастья. Вы это заслужили, – шепчет она, оставив на его щеке легкий поцелуй. Сердце бьется об ребра с такой силой, что, кажется, одно неосторожное движение и оно выпадет. А ещё она чувствует себя виноватой. Ей двадцать семь, а она уже сломала три жизни. Его, её и свою. Поэтому она больше не говорит ни слова.       Он окликает её, когда она уже у лифта:        — Ты не придешь на нашу свадьбу? — а она слышит между строк: «Мы больше не увидимся?»        — Нет, — она не может видеть его разочарованный, почти режущий взгляд, поэтому спешно добавляет, — я уезжаю в другой город. Начну жизнь заново.       Он кивает, в его глазах целая буря боли, разочарования и злости, желает ей удачи и скрывается за дверью. Она благодарна, что он не стал её допрашивать и уговаривать, потому что она бы сдалась и, наплевав на все, осталась.       И в этот момент происходит взрыв в её голове. Она медленно сползает по стене и закрывает глаза. Все чувства тут же наваливаются на нее огромным грузом. Она смеется в голос, чувствуя, что внутри все лопается и трещит.       И неожиданно для себя она понимает, что по щекам текут слезы, чего не было слишком давно. В последний раз она плакала лет в пятнадцать, когда узнала о своей первой беременности. Она до сих пор помнила то ужасное чувство — страх, — которое заполонило вязкой массой всю грудную клетку. И помнила ту маленькую, ничего непонимающую, ни в чем невиновную девочку, которой до жути хотелось к маме. Кажется, именно тогда, она перестала читать глупые книжки о вечной любви и о счастье. Тогда она свернулась клубочком и прорыдала дня два, а потом, смотря на то, как насмехаются её соседки и, поняв, что сочувствия к себе она не дождется, поклялась, что больше никогда не заплачет.       Наконец, она поднимается, чуть пошатываясь. Прокушенная губа саднит.       Она выходит на свежий воздух, доходит до первой скамейки и открывает бутылку виски.       У неё много знакомых разных мастей, поэтому она не удивляется, когда слегка подвыпивший прохожий здоровается с ней и присаживается рядом. Она протягивает ему бутылку виски. Тот согласно кивает, отпивая.        — Как жизнь? — наконец, спрашивает якобы-знакомый.        — А я живу? — спрашивает она, совершенно не следя за речью, но он воспринимает всерьез её потуги шутить.        — Ты что ли живой труп?        — Да, наверное, — легко соглашается она, делая ещё глоток. Зима берет свое: зубы мерзнут от ледяного горлышка. И чувствуя, как в желудке разливается тепло, она поднимается, жмет этому человеку руку и спешит домой. Пешком.        — Ну, ты тогда это... оживай, — говорит он на прощанье, а она как всегда лишь кивает.       Смысл сказанного доходит до неё не сразу.

***

      Она не скрывает своего страха, когда стоит перед квартирой. Ей стыдно за себя, за свою жизнь. Она нажимает на звонок, и не успевает умереть: дверь открывается почти сразу. Серые, как небо перед грозой, которому она всегда молилась, а вскоре поняла, что оно ничем ей не поможет, глаза оценивающе смотрят на неё.        — Маргарита. Ты такая молодец, — шепчет она, рассматривая дочь так, будто видит её впервые. Это чересчур, особенно для неё, и дочь считает её пьяной в стельку. В этот момент она падает, и Марго подхватывает её. Она укладывает её в постель, а затем собирается уходить, но она ловит её за руку.        — Марго, ты меня ненавидишь, да? — хрипло спрашивает она, вглядываясь в силуэт дочери.        — Спи, — тихо отвечает Маргарита, отвернувшись от неё.        — Да, я ужасная мать. Я знаю. Но поверь мне, в детдоме тебе было бы не легче. Все ведь нормально, да, родная? — она хочет рассказать все, что накопилось, но дочь не даёт:        — Нет, это ненормально. Совсем ненормально, — серьезно говорит Марго, стряхивая её руку. Её голос звучит слишком громко для этой тихой ночи. — И ты не в порядке. Как и мы.        — Ты пока не знаешь, как это все так трудно, — уязвлено и грубо прерывает она. — Вот вырастешь и вспомнишь обо мне, поймешь, как мне было тяжело.        — Я никогда не буду похожа на тебя, — пожимает плечами Маргарита, словно это самая очевидная вещь в мире, и, знаете, нет. Это удар под дых, проигранная битва, разрушенный дом. Потому что это не то, что хотят слышать от двенадцатилетней дочери.        — У меня было много ошибок, но я всегда пыталась делать хоть что-то, — она останавливается, подбирая нужные слова, и её вновь захлестывает чувство вины. — Просто... просто не злись, милая.        — Я не злюсь. Я уже поняла, что если ты находишься рядом с нами — это уже подвиг, — Маргарита горько усмехается.       И она понимает, что пролетела по всем фронтам. Что не стала тем, кем должна, что не стала хотя бы кем-то.        — Поверить не могу, что я сама все испортила, — шепчет она, ощущая себя полной идиоткой. Она искала жизнь на стороне, но ведь где-то, тут, она шла. Её дети делали первые шаги, учились говорить, открывали что-то новое. А где же была в это время она?        — Что ты сказала? — переспрашивает Маргарита удивленно. И в это мгновение она понимает: у неё нет права все упустить.        — Могу ли все исправить? — Марго молчит, и это пугает больше всего, поэтому она начинает быстро говорить: — Мы уедем, и все изменится, я обещаю. Новый город, новый дом, новые возможности. Дай мне еще шанс, и я не подведу. — лихорадочно говорит она, молясь. — Все будет по-новому, я изменюсь. Я стану хорошей, — она замолкает, просто не находя слов в своей душе, чтобы убедить свою дочь.        — Посмотрим, — говорит Маргарита. И только она думает, что все, шанс упущен, как Маргарита тяжело вздыхает и трёт лицо. — Мы посмотрим завтра билеты, а теперь спи, — и вот тут ей хочется плакать от облегчения. — И в этот раз постарайся, пожалуйста, мама.       И она засыпает, впервые за двенадцать лет чувствуя любовь к своим детям. Её дочери всего двенадцать, она ещё слишком мала, чтобы стать взрослой, чтобы принимать решения, чтобы стать матерью.       Ей двадцать семь, у неё пятеро детей, и этой ночью она впервые чувствует себя мамой.

***

      Когда она просыпается, квартира уже пуста. Она мигом вскакивает и собирается: сегодня её жизнь изменится, обязательно.       Она занимает у соседей денег, пообещав вернуть все до последней копеечки, и покупает билеты на первый-попавшийся поезд. Позже она замечает, что он, оказывается, идет на юг. И это радует её до перехватывания дыхания. Это, вроде бы, счастьем называется.       Все уже решено: они уедут отсюда. Может быть навсегда. И ей никто не помешает.       Ей двадцать семь, но ведь начинать новую жизнь не поздно, не так ли?