Аутентичность

В лесу им больше не прокормиться. Старый прореженный ельник. Стволы пороховыми фитилями тянутся к небу, мечтая, что солнце их подожжет, но стылый ноябрь равнодушен к мольбам. Ни птицы, ни зверя. Тишину развлекают лишь мужские голоса, да рев мотора в подлеске. «Королевский трал», так в шутку назвал брат Тук промерзшую колею, оставленную протекторами на пути в город. Веселый парень, они все. Два-три раза в неделю кто-то из них наведывался в Сторибрук за консервами, питьевой водой или просто насладиться благами цивилизации. В ручье особо не постираешься, да и сидеть бобылем на голой земле, поедая бобы с сосисками, удовольствие не из приятных, это Робин понял на себе и уже не удивлялся, когда в лагере под утро не досчитывался своих людей. Однажды они уйдут и не вернутся. Их больше некому загонять в Шервудский лес, точно диких зверей, не с кем играть в прятки среди печальных сосен и готических пихт. Надевая зеленое, каждый из них приносил клятву верности Робину Гуду, но надеялся снова стать собой, а не пасть от руки шерифа. Он бы тоже ушел, только некуда и нельзя. Сторибрук так и не вошел в сердце разбойника, как вошло в кровь виски, к которому его пристрастил Валет. Что до Регины Миллс… Ее приезд взволновал и встревожил Робина. Мужчины в лагере разбрелись по своим делам, отводя взгляды, чтобы потом отпускать пошлые шуточки. Знали бы они, что каждая их встреча, как последняя: под прицелом Купидона и на острие языка сплетницы Лукас. Вот и сейчас на них движется проклятие сумасшедшей, которое вывернет прошлое, как старое трико, извратив мысли и обнажив нервы. И хуже неизвестности только захороненные в обрывках памяти секреты. Страх сбивает зверей в стаи, уводит подальше от городов, и никто не знает, как долго это продлится. Они почти не говорят друг с другом, почти не смотрят. Глаза стыдливо порхают от губ к рукам через грудь, словно благословляя крестным знамение, почти. Генри выходит из машины, разрушая интимность момента. Кажется, ему все интересно и ново: уроки стрельбы, походная жизнь, разговоры матери. Заметив нетерпение сына, Регина отпускает его к лесным братьям, и мальчик засветился улыбкой, словно фальшивый дублон, падает возле Роланда у костра. Генри еще молод и не осознает, что ревнует мать к мужчине, и как бы Робин не старался завоевать его доверия, так и останется грязным вором, посмевшим украсть сердце той, кто забирала их играючи. Они стоят друг против друга, притаптывая прелую землю. В костре изогнутые ветки накаляются добела и вспыхивают, отдавая последнее тепло. Искры пламенными мотыльками взмывают вверх и парят над ними. Регина говорит, что в лесу безопасно. Робин соглашается, потому что она женщина и гораздо умнее его. Согласиться – проще всего, ведь он – мужчина и не хочет признаваться, что с ней чувствует себя в большей безопасности, чем где-либо. Робин Гуд не боится Злой Королевы. Чего он не видел: откровенных и непрактичных нарядов, недовольства миром и собой, фейерболов? Ночь спешит обнажить неприглядные стороны личности. И Робину уже не кажется, что оставаться в лесу среди воров и разбойников - такая хорошая идея. Но пойти за Региной – значит показать собственный негатив на фоне снежной бури. Идти за ней всегда было тяжело, словно проваливаешься в сугроб по пояс, грудь цепенеет от холодности Королевы, из приоткрытого рта вырывается облачко пара, или то неспокойная душа? Ни одна женщина не приносила ему столько страданий, а ведь они тогда еще даже не встретились. Столкнувшись с Региной, он понял, что любви не существует – той единственной, сшибающей с ног любви, первой и последней, о которой говорил Мэриан, лежа в стогу сена перед ее замком, потому что любить так дважды нельзя. Регина научила его ценить краткие мгновения счастья, которые словно рыже-красные листья осени кружатся в ритме сальсы и уносятся прочь. Упустишь их и будешь жалеть всю оставшуюся жизнь. До знакомства с Региной он верил в честь, встретив – поверил в судьбу. А судьба снимает груз с плеч, когда знаешь, что прозорливый Волшебник одобрил их адюльтер. Робин больше не верит в любовь, не до гробовой доски…. Руки заледенели даже в карманах. Генри насадил на прутик корочку хлеба и окунает в огонь, рассказывая Роланду и Маленькому Джону страшилку про «триписят». Робин переминается с пятки на носок, бросая взгляд на детей, и крадет поцелуй с губ Королевы. Желание, подстегнутое адреналином, накатывает, заходится в груди старым стартером. И хочется близости в промозглом лесу на отдающей хлад земле или у дерева, сдирая одежду, кожу и кору, чтобы от жгущей боли в паху и спине, почувствовать себя живым, настоящим. Но это все малодушие. Он хочет встретить рассвет и никогда не дождаться заката. Где-то в склепе не погребенной лежит его жена. Туда же направляется Регина, укрыться от живых среди мертвых. И Робин боится больше никогда не увидеть ее затуманенных слезами глаз. Непроизнесенные, слова с тяжелым дыханием ложатся ей на щеку. Руки размыкаются, пальцы соскальзывают, и больше нет спасительного тепла. С губ слетают ничего не значащие еще титулы: Королева. Разбойник. Регина вздрагивает, увидев за раздвинувшимися, как по волшебству, еловыми лапами дверь в лето: еще не увитое багряным плющом поместье и Кору, ищущую дочь в палисаднике. Та прячется, не желая встречаться с их соседом графом Хантингтонским и его сыном. Роберт Локсли заядлый картежник и пьяница, но в отличие от ее отца сэру Локсли везет. Когда дамы выходят, он еще наставляет сына, по-мальчишески несуразного и щеголеватого Робина, чьи глаза блестят, а щетина скрывает румяные щеки. Парень явно хлебнул перед смотринами. Регина делает шаг навстречу и цепляется каблуком за корень. Померещилось. – С тобой все в порядке? – спрашивает Робин, крепко держа ее под локоть. Регина снова врет, разрушая свою карму. По дороге к машине она размышляет, как бы сложились их жизни, не столкнись она с королевской четой. Когда машина Миллсов скрывается из виду, Робин еще долго трет щеку в том месте, где его поцеловали. Зола от костра театральным гримом ложится на скулы, состаривая и облагораживая. Теперь это уже не клокастая стрижка от новомодного стилиста, а борода, достойная Короля Лира. Хочется выпить. Робин смотрит на Уилла Скарлетта, и желудок сжимается в похмельном спазме. Локсли больше не забавляет волчонок, сделанный для Роланда странником между мирами. Волки в голодный год – вот кто они друг для друга, а грядущая зима лишь подвывает его мыслям. Что-то страшное грядет. Сложив руки козырьком, Робин наблюдает, как на небе выкристаллизовывается могучее проклятие. «Живем вместе, умираем порознь», – слова отца режут горло, точно адамово яблоко. Наконец, он прячется в палатке, ужом залезает в спальный мешок. Под боком самое дорогое: сын и арбалет. А рука уже не чешется, нестерпимо щиплет. – Папа, все хорошо? – Да, малыш, все будет, – отвечает Робин, расчесывая в кровь ненавистную татуировку. Каждое его слово – ложь. Когда-то на месте клейма со львом он носил другой знак. Вырезал его ножом, когда дворовая девка раскрыла ему глаза на то, что мужчина и женщина делают за закрытой дверью, и что бастард никогда не станет благородным рыцарем. Но он все еще был богат и пресыщен жизнью, не понимая, о чем поет черный менестрель в таверне. Тогда судьба и столкнула их лбами: недолюбленный ублюдок виконта и разбойник в Капюшоне. Гроза Шервудского леса, о котором он слыхать не слыхивал, решил, что в его кисете золото, а не сердце, вырезанное для колдуньи. Так один небьющимся сердцем стало больше. И начались его неприятности длиною в жизнь. Спасаясь от королевской гвардии, ему пришлось накинуть зеленый плащ, убегая по грязным улочкам. Капюшон скрыл лицо убийцы. В капюшоне тебя не видно, в капюшоне тебе ничего не грозит. Это уже не ты. Мало кто знал Робина Гуда в лицо… из живых. Даже его подружка. Под светом звезд они предавались любви, как два незнакомца. В романтике слов и сплетении рук Мэриан не заметила подмены. Девушка любила настолько ярко, что эта лихорадка передалась ему, заставив поверить в собственные чувства. Только Маленький Джо да брат Тука знали правду, но маленький Джон был немым, а брат Тук слишком хитрым, что не понять: они нуждались в легенде, лидере, способном объединить людей и дать им надежду, а легенды не умирают в грязной таверне, пытаюсь стянуть у заезжего последний кошелек. В их натянутой тетивой дружбе столько необходимости, что однажды она вытечет гноем. Так он примерил на себя чужую судьбу и даже свыкся, но темные сущности оживут сегодня. И прежними им уже никогда не стать. Лес внутри них. Человек, зовущий себя Робином Гудом, вслушивается в шорохи и голоса, но главные его обличители немы, как ночь, что проникает под брезент палатки нефтяной смолью. Мужчина поджимает ноги. Уткнувшись локтем в землю, он почти сидит, нервно сопя. Пальцы до боли вцепились в арбалет. Шорок – и стрела сбивает навзничь человека слишком маленького для Малыша Джона, и сердце взрывается в груди. – Роланд! Робин вертит головой. Неужели он не уследил, и его сын как-то выбрался из палатки? Мальчик сидит, опустив лохматую голову и прижав руки к ушам. Он не плачет, воет. Набравшись храбрости, Робин переворачивает подстреленного. Подросток. – Грязный разбойник, – сквозь тонкие, покрытые кровью слово помадой губы, Генри произносит последнее проклятие. Робин опускается на землю, ложится, прижав арбалет к груди, как распятие. Лежит под его грузом, и ждет, когда за ним придет брат Тук, Маленький Джон или кто-то еще из отряда. Рядом беззвучно плачет Роланд, мешая думать о том, как младший Миллс попал сюда и зачем. Беспокойство за Регину меркнет перед страхом от собственного поступка, а за шатром из брезента разбойники пьют, делят награбленное и вспоминают старые долги. Выжившие на карнавале смерти поглядывают за городские стены, и Робин хочет, чтобы эта ночь никогда не кончалась, чтобы никто из них не дождался рассвета. Когда утро рассеивает туман, лагерь выглядит брошенным, только из-за палатки торчит, покрытый инеем сапог. В лесу им больше нечего делать.