Часть 1
21 декабря 2014 г., 03:54
EXO, Miracles in December (album).
Тысячи причудливо танцующих снежинок в своём отчаянном вальсе разбиваются о заледенелые стёкла. За окном едва слышно свистит ветер, подхватывая в стремительном потоке своих холодных подруг и унося их с собой под своды металлических навесов. В пустом коридоре подле оконного проёма стоят двое, и яркое полуденное солнце освещает их бледные лица морозными лучами. — Какие планы на вечер? — в тишине коридора тихий грубоватый бас звучит громогласно, словно грозовые раскаты. Высокий парень в полосатом свитере под горло неловко закусывает губу и приглаживает рукой непослушные каштановые кудри. Из-под причудливо закрученных локонов выглядывают оттопыренные в стороны уши, что стыдливо краснеют и выдают его смущение с головой. — Никаких, особенно, — равнодушно пожимает плечами девушка, которой был адресован этот вопрос. — Есть какие-то предложения? — Вроде того, — отвечает парень. С его губ в одно мгновение срывается тяжёлый вздох, но следом широкая грудь наполняется пыльным воздухом. — Чонин-щи, не согласишься ли ты сходить со мной на двойное свидание? — Двойное свидание? — переспрашивает девушка. Неподдельное удивление отражается в её тёмно-карих глазах, и собеседник наконец-то видит тень эмоций на обычно бесстрастном лице. — С кем? — С моим братом и его девушкой. Хён очень просил, поэтому я не мог отказаться. Составь мне компанию, Чонин-щи! Если тебя не затруднит, конечно. — Нет, всё в порядке, — Чонин подкрепляет своё согласие лёгкой улыбкой. — Мне нужно как-то по-особенному одеться? — Нет, что ты! — отчаянно машет косматой головой парень в знак отрицания. — Это просто дружеская встреча, не более. Мы посидим в кафе, попьём кофе и поболтаем. Если ты позволишь, я даже провожу тебя до дома, — шатен не может удержаться от подмигивания. Видимо, от долгожданного согласия он смог расслабиться и перестать так заметно нервничать. — Дурак! — с улыбкой выдохнула девушка, шутливо толкая собеседника в плечо маленьким кулачком. — Так где и во сколько? — Часов в семь, — немного подумав, ответил парень. — Адрес я тебе скину позже, потому что сам пока не знаю. — Хорошо, — кивнула Чонин. Взгляд карих глаз бегло скользнул по циферблату тонких наручных часов, отмечая положение минутной стрелки. — Что ж, мне уже пора — пара вот-вот начнётся. — Иди, конечно! — Я буду на связи, — с улыбкой сказала девушка, помахав перед лицом парня зажатым в ладони смартфоном. — До вечера, Чанёль-оппа. — До вечера, — вздохнул Чанёль, провожая взглядом чужую худую спину. Когда Чонин скрылась за ближайшим поворотом, он вынул из кармана свой мобильный. Пальцы по давно заученной схеме пробежались по экрану, и вскоре гудки в трубке сменились звонким голосом. — Привет, Бэкхён-а! Да, всё замечательно — она согласилась, — пухлых губ парня коснулась улыбка. — Спасибо тебе, хён. Если бы не ты, я бы никогда не решился её пригласить. Что говоришь? Подожди, я не слышу тебя… И его весёлый смех буквально взорвал тишину коридора, разбавляя серость университетских стен яркими красками.***
Чонин такая Чонин. Она — однокурсница Чанёля, с которой ему не довелось попасть в одну группу. Он сохнет по ней, наверное, уже со второй недели обучения. Под его пристальным взглядом со временем ей стало даже уютно — словно знаешь, что тебя кто-то охраняет. Но не выдержав тоскливых вздохов на лекциях за партой позади себя, девушка подошла и познакомилась первой. Счастью Чанёля не было предела, а Чонин наконец смогла спокойно слушать лектора без посторонних шумов. Но дальше приветствий и коротких разговоров ни о чём у них так и не зашло. А девушка была даже не против — Чанёль казался ей милым и приятным, в нём не было часто присущего парням нахальства. Вот только робости в ста восьмидесяти семи сантиметрах роста оказалось хоть отбавляй, можно вёдрами вычерпывать. Но чей-то дружеский пинок под зад заставил его сделать шаг навстречу. Совсем маленький шажок. Чонин была непредсказуемой — это однозначно. Всегда исправно посещала занятия, готовила домашние задания и выполняла поручения преподавателей, а её рефераты были одними из лучших на потоке. И вроде бы удивительно ожидать от такого системного человека чего-то из ряда вон. Но лишь одно, совершенно неожиданно брошенное слово, и все присутствующие замирали в недоумении, не находя, что сказать. В воздухе тут же повисала неловкость, а шоколадные глаза постепенно затягивала дымка беспристрастности. В ответ на тишину Чонин отворачивалась или возвращалась к своим делам, словно бы в одно мгновение данный эпизод испарялся из её памяти. Вся загвоздка в том, что у других чувство неловкости не пропадало. И после каждого такого разговора люди начинали воспринимать её по-другому. За ней закрепилось довольно странное прозвище — девушка строгих правил. Корни его находили своё начало в чёрных брюках, вечных рубашках и пиджаках. Несомненно, женственные и элегантные, в сочетании с высоким каблуком — они создавали строгий и взрослый образ. Но дело, по правде говоря, вовсе не в строгости. Чонин была холодной. Не такой, словно стеклянная ледышка, а чуть теплее. Как ветер, пронизывающий до костей, но в одно мгновение способный согреть. Когда температура воздуха становится выше, а в уголках пухлых губ закрадывается тёплая улыбка. Холода Чонин встречает длинным кремовым плащом или кашемировым пальто цветом в слоновую кость. На фоне всеобщей серости она кажется не то, чтобы ярким пятном — очередным оттенком серого. А во всём виноваты упрямо сжатые в полоску губы и взгляд словно бы в себя из-под пушистых бровей. Она открывала лоб, забирая длинные чёрные волосы в высокий хвост, и лицо её казалось ещё круглее. Чонин это не красило. Макияж всегда по минимуму — пару взмахов туши, едва ощутимый росчерк кисточки с быстро высыхающей на коже подводкой и тонкая плёнка помады по кромке губ. Не то, чтобы она не любила себя украшать. Просто находились дела и поважнее, чем торчать у зеркала лишние пятнадцать минут по утрам. Например, успеть перехватить стаканчик кофе из любимой кофейни на одной из станций метро, где она обычно садилась. А дальше — по привычному маршруту, выжимая кнопку громкости на плеере до предела. Из наушников льются страстные звуки танго, а носок изящного ботинка сам собой отбивает ритм. Она всегда была одна. Не то, чтобы по определению — просто именно в моменты одиночества её и видел Чанёль. Во всем университете она общалась только с ним. По крайней мере, никого другого рядом с ней он за три года так и не заметил. Никто не знал, есть ли у Чонин друзья или парень, а может и какие скелеты пострашнее в шкафу. Она всегда была безупречна, не попадала в переделки и сдавала экзамены без хвостов. Но за любой идеальностью скрывается червоточина, как портрет Дориана Грея в лондонских застенках. Просто Чонин была одной из тех, кому в тягость жить, но умирать страшно. Этакий лишний человек на стыке эпох, скрывающий холод одиночества за колючим вязаным шарфом. Впрочем, сама Чонин об этом даже не подозревала.***
Гомон улицы утопает в мягких переливах музыки, стоит только захлопнуться массивной витражной двери. Стук каблуков по паркету шоколадного дерева не нарушает атмосферы уюта, буквально повисшей над головами посетителей. В помещении кофейни витают ароматы сдобы и сладкой корицы, переплетаясь с дивным запахом обжаренных кофейных зёрен. Хрипловатый голос Фрэнка Синатры вещает о снеге, а за окном едва ли минус два и моросит дождик. Просторный зал украшен гирляндами и шуршащей мишурой, а большие цветные шары оттягивают вниз лапы искусственных елей. Чонин замечает Чанёля почти сразу же, выхватывая взглядом курчавую макушку. Уже спустя минуту парень спешит к ней, неловко выбираясь из-за столика, за которым остались сидеть ещё двое человек. — Я не опоздала? — интересуется девушка, когда друг помогает её пальто соскользнуть с не по-девичьи широких плеч. — Нет, что ты, — заверяет тот, вешая свою ношу на сгиб локтя. Свободной рукой он подталкивает собеседницу под спину, едва ощутимо касаясь плотной ткани пиджака между худых лопаток. — Я сам пару минут назад пришёл. Они направляются к своему столику. Чонин успевает отметить, что ей отведено место рядом с Чанёлем, и не может сдержать улыбки. Парень маячит у неё за спиной, двигаясь медленнее своего привычного темпа, не желая наступить на ноги. — Всем привет, — произносит девушка, когда они наконец достигают своей цели. За столом их встречает миловидной внешности парень, едва ли достающий макушкой до её подбородка. Он приветливо улыбается, от чего его глаза становятся похожи на две щёлочки, в которых золотыми крапинками по краю радужки плещется веселье. — Привет, Чонин-щи. Я — Бён Бэкхён, сводный брат этого ушастого недоразумения. Он много о тебе рассказывал. — Надеюсь, хорошего? — интересуется Чонин, присаживаясь на услужливо отодвинутый для неё стул. — Не слушай его, Чонин-щи, — ворчит Чанёль, придвигая стул обратно и вешая на спинку своего чужое пальто. — Он вечно городит какую-нибудь ерунду. — А вот и нет! — возмущённо выдыхает Бэкхён, смешно приоткрывая рот и хлопая ресницами. — Как ты отзываешься о своём хёне, а? Засранец! — Бэкхён-а, н-не ругайся, — раздаётся совершенно неожиданно тихий голос совсем рядом с его плечом. Все тут же переводят взгляды в сторону источника звука. — Как неловко-то получилось, — произносит Чанёль, присаживаясь рядом с подругой и почёсывая пальцами макушку. — Чонин-щи, это До Кёнсу, девушка хёна. Она первокурсница. — Очень приятно, — почтительно кивает брюнетка, протягивая ладонь через стол. — Ким Чонин. — Н-наслышана, — отвечает Кёнсу, пожимая протянутую руку. — Приятно познакомиться, онни. Ты в-ведь не против? — Можно просто Чонин, — с улыбкой отвечает девушка, разжимая пальцы. Не только она замечает, как резко контрастируют их сцепленные вместе ладони. Кожа малышки До бледная и тонкая, а на хрупких запястьях проступает переплетение синих вен. Кожа Чонин же не в пример смуглая, карамельная, что идеально сочетается с цветом её глаз и волос. Чего не скажешь о Кёнсу. Короткие каштановые локоны в небрежном каре оттеняют лицо и шею, от чего те светятся болезненной белизной. Тёмные, почти чёрные глаза словно смотрят тебе в душу, и этот взгляд, несомненно, пугает. Всех, кроме Чонин — ведь на её душе пуленепробиваемые двери стального бункера. Там даже в щёлочку не заглянешь. — Раз все познакомились, — подаёт голос Бэкхён, — тогда может закажем уже что-нибудь? Я жутко проголодался. — Тогда стоило наведаться в место с более подходящим меню, — усмехается Чонин, откидывая за спину пряди длинных волос из хвоста. — Здесь подают только выпечку и около двадцати сортов кофе. — Часто здесь бываешь? — спрашивает Чанёль с неподдельным интересом. Он открывает папку с меню, услужливо поднесённую официантом ещё до прихода девушки, и предельно внимательно изучает весь перечень десертов. — Каждый день, — отвечает она, кивая каким-то своим мыслям. — Это моё любимое место. Они заказывают каждый своё, но платить обязуются парни. Бэкхён берёт себе «глясе» и какой-то пирог, а Чанёль «американо» и «чизкейк». Кёнсу и Чонин, обе заказывают по пирожному «тирамиссу», но у первой на столе дымится чашка «капучино», а у второй — стакан с пенистым «латте макиато». — Сколько тебе лет? — интересуется Бён, окидывая оценивающим взглядом однокурсницу брата. — Мы ровесники, — отвечает за неё Чанёль, делая глоток всё ещё горячего кофе. — Эй, ну я же не у тебя спрашивал! — Как вы познакомились? — вдруг спрашивает девушка, зажимая в пальцах десертную ложку. Её бровь вопросительно изгибается, а взгляд скользит с миниатюрного парня на его не менее миниатюрную подругу и обратно. — Нас познакомил Чанёль, — ответил Бэкхён, встречаясь с ней взглядом. — А что? — Просто. Кёнсу-щи не похожа на ту, кто запросто знакомится с парнями. — Это правда, — произносит До за мгновение до того, как её бойфренд успевает открыть рот. — Я н-не очень х-хорошо нахожу общий язык с противоположным п-полом. Но Ч-чанёль-оппа оказался так добр ко мне, что п-познакомил меня с Б-бэкхёном. — А ты у нас, оказывается, добрый самаритянин, — усмехнулась Чонин, отмечая проступивший на щеках друга стыдливый румянец. — Теперь я знаю, к кому в случае чего обращаться за помощью. — Ну хватит вам! — не выдержал Чанёль, поднимая на своих собеседников рассерженный взгляд. — Чего пристали-то? — К тебе ещё никто не приставал! — возразил Бён, с трудом сдерживая смех при виде его одновременно смущённого и сердитого лица. Дальнейший их разговор перетёк от личностей к чему-то более абстрактному, но все же не далёкому от земли. Он походил на баскетбольный матч, когда мяч переходят из рук в руки, и каждый из соперников старается забросить его в корзину противника. Команда Чонин против команды Бэкхёна. И последний, к слову, выигрывает. Бён много болтает, не давая вставить и слово даже Чанёлю. Красочно описывая очередной псевдоинтересный случай из собственной жизни, он слишком активно размахивает одной рукой, вторую устроив на плече своей девушки. Его пальцы слишком тонкие и изящные, с аккуратными ногтями и кокетливой родинкой на большом. Чонин кажется, что эти руки выглядят женственнее её собственных, но позволяет себе залюбоваться ими всего на пару мгновений. Бэкхён ей не нравится. Он слишком громкий и его слишком много, а от жизнерадостной улыбки к горлу подступает противный комок тошноты. В душе закрадывается противоречивое ощущение того, что этот парень в их компании лишний. Даже Чанёль, похоже, так думает. Потому как Чонин буквально кожей ощущает его недовольство и то, как барабанят длинные пальцы по глянцевой поверхности стола. Друг однозначно недоволен тем, что его брат захватил всеобщее внимание своей болтовнёй. Но в пылу своего тихого негодования ему и не дано заметить, что взгляд Чонин устремлён не на Бэкхёна, а лишь вскользь касается его плеча. Собирая ложкой остатки пены на дне стакана, она не может отвести глаз от причудливой заколки-бабочки в чужих волосах. Кёнсу всё время молчит, будто бы внимательно слушая рассказ своего парня. В нужные моменты она улыбается, хихикает или приоткрывает губы в удивлённом вздохе. Её улыбка выходит какой-то неловкой и извиняющейся, как будто она просит прощение за то, что вообще здесь сейчас с ними находится. И Чонин нравится эта неловкость. Она хотела бы спросить эту девушку хоть о чём-нибудь, лишь бы снова услышать её голос. Заикание той, определённо, к лицу. — А чем ты занимаешь, Чонин-щи? — задаёт очередной глупый вопрос Бэкхён. — Учусь, — отвечает девушка. — А кроме учёбы? — Танцами. Я занимаюсь танцами. — Серьёзно? — удивлению Чанёля нет предела. Возможно, за такие сведения он простит брату его болтливость в этот вечер. Когда-нибудь. — Да, — кивает Чонин, собирая кончиком языка сладкий налёт с губ. На этот жест никто из парней не реагирует — только Кёнсу неосознанно его повторяет. — С первого курса. — И к-какими? — наконец подаёт голос До. — Латина, — отвечает девушка. — В основном — сальса, но иногда мы с моим партнёром практикуем и что-нибудь более классическое. — Всегда х-хотела научиться т-танцевать что-нибудь такое, — признаётся Кёнсу. В ответ она слышит удивлённый возглас Бэкхёна и поспешно опускает глаза, словно ляпнула лишнего. — Но н-не думаю, что у меня может п-получиться. — Зря ты так думаешь, — произносит Чонин. — В тебе есть страсть и огонь, достаточные для этого танца. А техника — дело второе. — Откуда ты можешь знать? — смеётся Чанёль, складывая локти на столе перед собой. — Ты же толком не знаешь её. — Мне достаточно взгляда, — отвечает девушка, встречаясь глазами с тёмными омутами чужих глаз. — Всего лишь взгляда. — С-спасибо, — тихо произносит Кёнсу, утыкаясь в полупустую чашку с остывшим кофе. Она сутулится над столом, и вся становится словно бы меньше. Чонин нестерпимо хочется протянуть руку и разгладить пальцами складку меж тонких лопаток, заставляя расправиться их нежные крылышки. Фоном разливаются один за другим хиты чьего-то чужого Рождества. Пламя маленьких свечей на полках вдоль стен трепетно подрагивает при каждом порыве ветра из распахивающейся настежь двери. Официанты в белоснежных рубашках бесшумно скользят от столика к столику, одаривая каждого приветливой улыбкой. Свет от лампы плещется на дне чёрных глаз солнечными бликами, а мороженое в пиале отчего-то пахнет утренним снегом. Чонин благодарит Чанёля за чудесный вечер, когда парень провожает её, как и обещал. Они прощаются у подъездной двери, обещая непременно свидеться завтра в университете между занятиями. Девушка в очередной раз в ответ на вопрос друга заверяет его, что всё было чудесно. Но в недосказанном остаются лишь две идеальные для неё вещи: молочная пена на дне стакана и Кёнсу.***
Энергосберегающие лампы под потолком тренировочного зала противно жужжат и иногда даже коротко мигают. Под каблуками танцевальных туфель скрипит изъеденный временем и уже изрядно выщербленный паркет. Едва слышимая мелодия туманом стелется вдоль пола, выливаясь холодной пеной из колонок. Чонин вытягивает руку перед собой, а затем заводит в сторону, разминая звенящие от напряжения мышцы. Капля пота стремительно сбегает по шее, после исчезая в складках ткани на груди. Карие глаза встречаются сами с собой на поверхности зеркальной глади, но девушка словно бы не видит своего отражения. Перед её взором снова всплывает белоснежный воротничок и постыдные молочные ключицы. Прямиком из того самого дня. — П-привет, — раздаётся тихо за её спиной. Голос дрожит от волнения и неловкости, а Чонин видит в зеркале скользнувший по чужим губам язык. — Не помешаю? — Конечно нет, — отвечает девушка. Руки в резком движении повисают вдоль тела, и она на каблуках поворачивает лицом к Кёнсу. — Привет, кстати. Как ты меня нашла? — Просто спросила нужных людей, — ответила До. Она вошла в комнату и прикрыла за собой дверь, но осталась стоять там. Чонин заинтересованно скользнула по ней взглядом: сегодня Кёнсу была другой. Волосы забраны в короткий, смешно торчащий на затылке хвостик, а некоторые пряди выбились из него у висков. Вместо платья с причудливым воротничком — лосины и длинная белая футболка, едва прикрывающая бёдра. — У н-нас была физкультура в соседнем з-зале, — поясняет девушка, переминаясь с ноги на ногу в чёрных кроссовках. — Мне сказали, что т-ты обычно здесь з-занимаешься. — Всё верно, — кивнула Чонин. Неспешным шагом она направилась в сторону музыкального центра, намереваясь отключить музыку. — Чего стоишь там? Проходи. Послушно, словно по приказу учителя, До прошла в помещение зала и присела на скамейку у противоположной стены. Старшая чувствовала на своей спине её взгляд, пока отключала музыку и делала неспешный глоток воды из полупустой бутылки. — А где твой партнёр? — Он сегодня не смог — дочь заболела. — Это серьёзно, — девушка закусила губу, комкая в пальцах брелок в виде Пороро на своей сумке. — П-постой, а сколько ему лет? — Двадцать три, — ответила Чонин. Она подхватила со стола полотенце и присела рядом с младшей. — Просто он американец. У них нормально так рано заводить детей. — Не понимаю, — удивлённо выдохнула Кёнсу. — З-зачем? — Откуда же мне знать. С несколько минут девушки просидели в молчании. Старшая стирала пот с шеи и груди, непрестанно откидывая взмокшие волосы за спину. До же не сводила взгляда с их отражения в большой зеркальной стене, вытянув худые ноги перед собой. — Онни, м-можно вопрос? — вдруг произнесла она. — Конечно, — Чонин подняла на неё взгляд. — Спрашивай. — У тебя уже были п-парни? — В каком смысле? — удивилась девушка. Такого вопроса она уж точно не ожидала. — В этом с-самом смысле, — ответила младшая, старательно отводя глаза. Пальцы её дрожали от неловкости и смущения, а влажный язык то и дело пробегал по пухлым губам. — Ты уже спала с парнями? — Да, — ответила Ким. Она опустила полотенце на скамейку рядом с собой и протянула руку, накрывая ею чужую бледную ладонь. — Почему ты спрашиваешь? — Мне не с кем о т-таком поговорить, — честно ответила Кёнсу, поднимая на собеседницу взволнованный взгляд. И снова на дне её зрачка дрожали блюдца отблесков света ламп. — Я, наверное, не д-должна тебя спрашивать… — Всё нормально, — Чонин ободряюще улыбнулась ей, придвигаясь ближе по поверхности скрипучей скамьи. — Я понимаю. Дело ведь в Бэкхёне, да? Он склоняет тебя к сексу? — Нет! — поспешно выпалила девушка, неосознанно вцепляясь пальцами в чужую ладонь. — У нас с ним уже всё было. — Он сделал тебе больно? — обеспокоенно спросила старшая. — В п-первый раз всегда больно, — До как-то грустно улыбнулась. — Ты же знаешь. — Не всегда. — Это редкость, — девушка опустила глаза на их сцепленные ладони. — Хорошо, — Чонин вздохнула. Она ещё с момента знакомства поняла, что с Кёнсу не может быть просто. Гораздо сложнее, чем с ней самой. — Тогда что тебя беспокоит? Можешь мне рассказать, не бойся. — Наверное, это всё п-просто моё восприятие, — тяжело вздохнула До. Было очевидно, что ей с большим трудом даются эти слова. — Бэкхён в постели б-бывает грубым. Не всегда, конечно, но ч-часто. Он не бьёт меня, что бы ты не подумала! — поспешила добавить она. — Просто, когда я л-лежу под ним и он так быстро д-двигается, мне неприятно. Я не могу получить удовольствие… — и нежные бледные щёки вспыхнули алым. — Такое случается, — сказала старшая. — Тебе просто нужно поговорить об этом с Бэкхёном. Этот глупый мальчишка должен понять, что заботиться о твоём удовольствии — это его работа. — Нет! — отрицательно замотала головой девушка, а в её глазах заблестели слёзы. — Я не м-могу ему такое сказать! — Эй, ну ты чего? — с улыбкой спросила Чонин, отпуская её руку и накрывая ладонями пышущие румянцем щёки. — В этом нет ничего постыдного. Вы ведь встречаетесь. — Это пошло! — громким шёпотом выпалила младшая, вперяя в собеседницу взволнованный взгляд. — Как представлю, что скажу ему т-такое — уши гореть от стыда начинают! — Глупая девчонка! — рассмеялась девушка, чем вызвала неподдельное удивление До. Она оторвала руки от чужого лица и схватила Кёнсу за руку, заставляя подняться. — Давай танцевать! — Что? — удивилась та. — Но я же н-не умею… — Но ты ведь хочешь, правда? — смуглые губы изогнулись в тёплой улыбке. — Я тебя научу. Сумка До с шумом шлёпнулась на пол к ногам хозяйки. Та, пребывая в сладостном оцепенении из-за замаячившей перед ней перспективы наконец исполнить свою мечту, будто бы и не заметила этого вовсе. Она переступила через сумку, увлекаемая Чонин в центр зала, и даже не споткнулась. — Я научу тебя парочке базовых движений, — сказала старшая, разворачивая девушку лицом к зеркалу. — Думаю, ты справишься. — А если нет? — взволнованно выдохнула Кёнсу, заправляя очередной выбившийся из причёски локон за ухо. — Это будет п-провал? — Ты не можешь провалиться, Кёнсу, — ободрительно улыбнулась Ким. — Просто поверь в себя.***
Рождество врывается в дома морозным ветром и звоном колокольчиков. Кутаясь в дутые пушистые капюшоны, по улицам носятся громкоголосые мальчишки. Отовсюду доносятся дивные звуки музыки, а ароматы ели и мандаринов кружатся в колком воздухе. Счастье словно где-то рядом и вот-вот постучится в двери, с последним ударом настенных часов. Ровно в полночь. Чонин никогда не думала, что умеет испытывать нечто большее, чем простая симпатия. Все её чувства рано или поздно всегда облачались в простое «ты мне нравишься» с претензией на добавление слова «очень». Но песочные часы её жизни наконец-то оказались перевернуты, и сияющий золотистый песок заструился тоненьким потоком вниз. In the side of love. Две недели — это четырнадцать дней, триста тридцать шесть часов, двадцать тысяч сто шестьдесят минут и один миллион двести девять тысяч шестьсот секунд. Ровно столько, и не минутой меньше они знакомы с Кёнсу. И между двадцатью и двадцать одной минутами восьмого того самого вечера — глухая кирпичная стена. Она разделяет собой жизнь до Кёнсу и жизнь без неё. Привычный ритм жизни оказался нарушен буквально самую малость. Их разделяла всего лишь одна станция метро — как раз та, где находилась их любимая кофейня. Когда из колонок вагона доносился голос проводника, сердце трепетно замирало в ожидании. С тихим скрежетом механических дверей внутрь врывалась толпа людей, аромат кофе и растрёпанная малышка До с двумя бумажными стаканчиками в руках. — Я опять забыла взять тебе сахар, — это был их каждодневный ритуал, потому что младшая никогда не была особо зациклена на мелочах. — Но ты можешь взять мой. — Спасибо, я обойдусь. Чонин непременно отвечала отказом. Она с улыбкой давилась совершенно несладким кофе, но в этот момент горечь на языке казалась ей сладостью. Потому что девушка, зажатая между ней и стеной вагона, всегда с неподдельным восхищением взирала на этот героический подвиг. Кёнсу обожала всё сладкое. И ей страшно было подумать, как можно пить кофе без сахара. А ведь можно. Они приезжали в университет всегда вместе, но уходили непременно порознь. Младшую встречал Бэкхён, а Чонин постоянно кто-нибудь задерживал. Позже, под покровом мокрого сеульского снегопада, они встречались где-нибудь в торговом центре или ходили в кино. В ничем неприметный кинотеатр, на другом конце города, где дрянной звук, но самый вкусный в мире попкорн. Домой всегда возвращались сонные, но довольные. Кёнсу почти сразу же засыпала на чужом плече, и всю поездку старшая не сводила с неё глаз. Слипшиеся от туши реснички трепетно подрагивали, отбрасывая тени на раскрасневшиеся с мороза щёки. Пухлые обветренные губы приоткрывались в тихом сиплом дыхании — Кёнсу всю зиму ходила простуженная и не могла дышать носом из-за насморка. Чужие тёплые пальцы, в противовес её, вечно ледяным, каждый раз смахивали со лба непослушную вьющуюся чёлку. Чонин нравилось к ней прикасаться. Незаметно, украдкой, слегка приобнимая за плечи, пока девушка спала на её плече. Переплетая вместе тонкие пальцы, чтобы не потеряться в толпе на людной станции, или в очереди в кассу кинотеатра. Каждый раз по коже пробегала толпа тёплых, сладостных мурашек, щекочущих где-то в области сердца. На мгновение даже дыхание перехватывало, да так, что от недостатка кислорода закипало в лёгких. Чонин судорожно хватала накрашенными губами воздух и торопливо отворачивалась. Чтобы не снесло лавиной чувств, оставляя торчать из снега лишь одинокие лыжные палки. Она помнила все её родинки на шее, что выглядывали из-за под вечно тряпкой болтающегося на плечах шарфа. В своём красном пальто в чёрную клетку, Кёнсу казалась школьницей. Этакой студенткой элитного пансиона для девочек где-то в глуши лесов Британских островов. Чонин рядом с ней, со своей вечной угрюмой строгостью в линиях мягкого кашемира и кожаными перчатками, казалась непомерно взрослой. Вместе они смотрелись до того комично и нелепо, что никто не удивлялся. До абсурда, так сказать. Кёнсу обожала странноватые платьица, с пышными юбками и цветными воротничками по кромке ключиц. В память так и врезались её худые коленки под тканью плотных колгот, и тёплые вязанные гольфы. Макияж частенько бывал на порядок ярче, чем у подруги. Она подводила свои и без того большие глаза угольно-чёрным карандашом и пробегалась кисточкой по веку, оставляя серый перламутровый след. И подводка, к концу дня, непременно размазывалась. Она не носила шапок, поэтому уши всегда горели и нещадно щипали под вихрами коротких вьющихся волос. Чонин по-доброму смеялась над ней и тыкала пальцем в раскрасневшуюся щёку, называя снегирём. Они обе любили снегирей. То, что происходило между ними, с руки назвать бы дружбой. Да не так всё просто. Кёнсу, на самом деле, не была тихой и скромной, как думал Бэкхён. Чонин так никогда не думала. Она увидела искры живой натуры в её глазах ещё в тот самый первый вечер, и поведение девушки не стало для неё чем-то неожиданным. Этой позиции придерживался и Чанёль. Он иногда выбирался с новоиспечёнными подругами в кино или же в парк, непременно получая тонну снега за шиворот и вымокая до нитки. Опрокинуть девушек в сугроб ему совесть не позволяла. Им было весело втроём, без болтливого Бэкхёна, который вечно одёргивал свою девушку за рукав, когда та в очередной раз распалялась. Но порой Чанёль и здесь чувствовал себя совершенно лишним: когда они возвращались домой в полупустом вагоне метро, и взгляд его всю дорогу не отрывался от переплетённых вместе девичьих пальцев. Он раньше всех почувствовал приближение снежной бури, вылавливая отражение первых метелей в карамельных глазах. Это был безмолвный отказ.***
В сочельник, по обыкновению, народу на улицах с утра бывает не счесть. Но ближе к вечеру большинство расходится по домам, поближе к увешанным шарами елям в гостиной и пышному столу, ломящемуся от закусок. Но бывают и такие, в основном одиночки, кто засиживается за столиками кафе до последнего уходящего посетителя и слов персонала о закрытии. Вечера в любимой кофейне были больше, чем просто традицией, и даже в чужой праздник Чонин не смогла себе отказать. За тем же самым столиком, в углу у окна она мерно раскуривала вот уже вторую сигарету. В воздухе над её головой повис едкий смог, отнюдь не с ароматом ментола или фруктов. Она предпочитала крепкие сигареты, как и высокоградусный алкоголь и жаркий секс. Исключения или, позвольте, маленькие слабости — молочная пена на дне стакана кофе и всё те же ключицы за белоснежным воротничком. Чонин не любила Рождество. Она не была католичкой, да и в принципе не верила ни во что, кроме своих собственных сил. Подарки и открытки родным отправляла скорее по привычке, нежели от желания действительно сделать приятно любимым людям. Вот уже несколько лет она проводит вечер сочельника за этим самым столиком — выпивает пару молочных коктейлей и чашку кофе, выкуривает полпачки горьких сигарет и уходит домой перед последним посетителем. А после квартира встречает её распахнутой настежь форточкой и мокрым от снега ковром в гостиной. Она выпивает пару бокалов припасённого на этот случай вина, закутывается в колючий плед с оленями, привезённый братом из Швейцарии, и засыпает на диване под гремящие на улице залпы фейерверка. В этом году Чонин планирует поступить точно так же. Тонкий палец придавливает фильтр ко дну хрустальной пепельницы, а с побелевших губ срывается последний дым. Сегодня на ней уютный тёплый свитер из белой шерсти с рисунком из ромбов по краю манжета и высокому воротнику. Смоляные локоны рассыпаются по плечам, сбегая угольными струями до самых лопаток. Чонин одним глотком опустошает бокал с недопитым коктейлем и откидывается на плетёную спинку стула. Она блаженно вытягивает ноги в проход, стряхивая остатки снега с тёплых меховых ботинок. Пальцы цепляются за локти, и девушка обнимает себя в надежде согреться — на трепыхающиеся от колючего ветра навесы кафе на противоположной стороне улице даже взглянуть холодно. Она не понимает, как так произошло. Столько лет, столько людей — и всё в пустую. А потом один вечер — и жизнь перед глазами проносится и в мгновение ока забывается, словно файл удалили. В голове звенит пустота, а в груди зреет что-то новое, тёплое, и сердце стучит ему в такт. За окном поёт колыбельную метелица и стелет дорожку лёд. И страшно ступить по ней: вдруг всё это было неправдой? Чонин всю свою жизнь позволяла себе гордиться тем, что всегда, при любых обстоятельствах не забывает, кто она есть на самом деле. Но Кёнсу каждый раз разная, и за ней не угнаться серости скучных дней. Все дело как раз в этой самой девчонке, что носит неловкость в задорной улыбке. Её щёки всегда красные, уши мёрзнут даже летом, а характер — звонкий. Характер снегиря. Никто до определённого момента не знает, как выглядит любовь — каков её цвет, запах и вкус. Но Чонин теперь в курсе, что у любви голубые вены под тонкой бледной кожей и глаза чёрные, с россыпью солнечных блёсток по кромке зрачков. От любви пахнет чернилами и сахарной пудрой, а на вкус она определённая сладкая. Ровно настолько, сколько ложек сахара в любимых пирожных Кёнсу. Любить несложно, думает Чонин, разглядывая за окном проезжающие мимо машины. Если закрыть глаза на ревность при виде целующего малышку До Бэкхёна и тоскливые взгляды Чанёля украдкой — любить очень даже приятно. Стоит только не забывать об осторожности. Ведь когда прикосновения становятся смелее и пальцы скользят по шее выше, путаясь в густых каштановых локонах — это неправильно. Но сдерживаться сложно, особенно когда совсем рядом сочные обветренные губы приоткрываются в хриплом дыхании. Так и хочется поцеловать. Чонин прогоняет мысли о желанных губах щелчком зажигалки и торопливо затягивается. Зажигалка с треском летит на стол, в компанию к кошельку и смартфону в чехле с милым пуделем. Кёнсу подарила. И снова в клубах сизого дыма ей видятся очертания округлого подбородка и пустых широких глазниц, а на фоне вещает из колонок дядюшка Фрэнк. Пол для Чонин — давно уже не приоритет, а вот любовь — это что-то новенькое. — К-какого чёрта т-ты не берёшь т-трубку?! Голос Кёнсу вырывает её из оцепенения в считанные секунду, заставляя подавиться дымом и закашляться. — Что ты здесь делаешь? — сипит она сквозь кашель, отправляя только начатую сигарету в пепельницу. — Разве ты не должна быть с Бэкхёном? — Должна б-быть! — зло выпаливает младшая, с шумом отодвигая стул от стола и следом плюхаясь на сидение. — Только он меня бросил! Когда Кёнсу кричит, она не заикается. Именно эта мысль позволяет Чонин вернуться в реальность из табачного небытия и взглянуть на свою подругу трезвым взглядом. На той в данный момент растянутый серый свитер крупной вязки, дутая куртка явно с мужского плеча и разводы потёкшей туши под глазами. А ещё нос красный, и полопались капилляры на больших глазных яблоках. — Чего он сделал? — Бросил меня! — не унимается младшая, и её заметно колотит от ярости и только недавно утихшей истерики. — Сказал, что я ему не подхожу… Видите ли, я слишком взбалмошная! — её звонкий голос было слышно, наверное, в противоположном конце зала. — Он назвал меня безмозглой дурой, представляешь?! — Эй, тише ты! — шипит на неё Чонин, перегибаясь через стол и хватая подругу за руку. — Кёнсу, не кричи так громко… Нас могут выставить отсюда. — Да плевать я хотела! — возражает девушка, но руку не выдёргивает. — Этот н-недомерок обвинил меня в т-том, что я в постели как б-бревно, — она вновь начала заикаться, а значит — уже успокаивается. — Ну всё, перестань, — голос старшей становится мягким и ласковым. Она с большой осторожностью в каждом движении поднимается со своего места и присаживается на соседний с подругой стул, не выпуская ледяной ладони из своей, горячей. — Ты же знаешь, что Бэкхён придурок. Даже Чанёль тебе это говорил. Не понимаю, зачем он вас только познакомил. — Он и н-не хотел, — отвечает девушка, шмыгая носом и тыльный стороной ладони стирая с щеки остатки угольных слёз. — Это Б-бэкхён его заставил. — Козёл, — злобно выплёвывает Чонин, вытирая чёрные разводы на её второй щеке. — А куртку ты у кого украла? — Чанёль з-заставил надеть. Он догнал меня, к-когда я убежала из их д-дома. Возвращаться я о-отказалась, п-поэтому он отдал мне свою к-куртку. — Наш добрый простофиля Чанёль, — по-доброму усмехнулась старшая, прикасаясь кончиками пальцев к логотипу бренда на ткани. — Ему однозначно надо держаться подальше от своего братца. — Он любит тебя, — вдруг произносит Кёнсу. Она в своём привычном жесте чуть склоняет голову к плечу, от чего становится похожа на маленького совёнка, и заглядывает подруге прямо в глаза. — Почему ты не дашь ему шанса? — Потому что я его не люблю. — Но ведь можно хотя бы попробовать… — Нельзя, Кёнсу, — серьёзно отвечает Чонин. — Давать ложную надежду — слишком жестоко. Как и играть с чужими чувствами в угоду себе. Это неправильно. Она поднялась со своего места и принялась собирать вещи со стола. Подхватив со спинки любимое пальто, девушка небрежно накинула его на плечи, не удосужившись даже вытащить волосы из-под воротника. — Вставай. Мы поймаем такси, и я отвезу тебя домой. — Не хочу, — коротко и без запинки. Кёнсу отвернулась к холодному окну, устремляя взгляд покрасневших глаз на утопающий в сумерках город. Пальцы намертво впились в пропахшую чужим парфюмом куртку, плотнее запахивая расстёгнутые полы. — Кёнсу, не упрямься. — Я не хочу домой. Поехали к тебе. — Хорошо.***
В большой кастрюле на предельно медленном огне томится и источает дивный аромат терпкое красное вино. На самом дне покоятся трубочки корицы, и их поднимает потоком жидкости при каждом движении ложки. Чонин мерно помешивает будущий глинтвейн и внимательно следит за тем, чтобы не закипело. За столом позади неё комкает подол выданной взамен свитера футболки Кёнсу, не отрывая взгляда от тонкого гребня позвонков на чужой шее. В кухне царит полумрак, а источником света служит лишь лампочка вытяжки над плитой. Когда по глади красной воды пробегают первые пузырьки, Чонин отключает газ и достаёт кружки. Она насыпает на дно ещё немножечко корицы, а следом заливает всё это кипятком. — Осторожно — горячее, — извещает она До, опуская перед подругой чашку с глинтвейном. Следом на столе вырастает тарелка с её любимыми пирожными, щедро усыпанными сахарной пудрой. Словно сеульские улицы — снегом. Они молча пьют кусающее за язык вино с сахаром, а на стене мерно идут часы. За окном вспыхивают ранние фейерверки и разрываются автомобильные клаксоны, а вечер неумолимо скатывается в полночь. Чонин не смотрит на Кёнсу, предпочитая лицезреть корявые ветки деревьев за окном. Она боится, что в тусклом свете стовольтовой лампочки можно разглядеть отражающееся в её глазах отчаяние и глухую надежду. А надеяться, собственно говоря, и не на что. Ей больно видеть её такой — потрёпанной, разбитой. Сбившимся с пути снегирём. И без того округлое лицо опухло, а под глазами залегли тёмные тени. До опустошает кружку большими шумными глотками, а на грязно-зелёной футболке с рисунком Пороро расползается рисунок из липких капель. Когда глинтвейн заканчивается, девушка протягивает руку и придвигает к себе бутылку вина, так неосмотрительно оставленную на столе. — Может, с-скажешь уже что-нибудь? — Я не люблю Рождество, — Чонин говорит первое, что приходит ей на ум. Она наблюдает за тем, как подруга наполняет свою кружку вином и делает короткий глоток, после прижимая ту к груди. — Почему? — интересуется Кёнсу, склоняя голову к плечу в своём любимом совином жесте. В её голосе уже вовсю сквозит хмель, а глаза осоловелые, блестят лихорадочно. Как и влага на алых губах. — Не понимаю смысла праздника, — отвечает девушка. Она поднимается с места и ставит свою опустевшую кружку в мойку. Пирожные на столе так и остаются нетронутыми. — Зачем дарить подарки и наряжать дерево? — Тогда п-почему у тебя ёлка в г-гостиной? — Чанёль притащил, — улыбнулась Чонин, вспоминая радостного Чанёля на пороге её квартиры, с улыбкой до ушей и снежинками в волосах. — Она живая, кстати. И это сосна. — Онни, — тихо зовёт Кёнсу, отставляя чашку с вином и поднимаясь со стула. — Я приготовила т-тебе подарок. Д-давай я положу его под ё-ёлочку, а утром ты его о-откроешь? — Кёнсу, ну что ты как маленькая? — Ну п-пожалуйста! — жалобно тянет девушка, едва заметно топая облачённой в полосатый носок ногой. — Тебе жалко, что ли? — Господи, делай что хочешь! — смеется старшая, на что получает счастливую улыбку. Пусть пьяную, и не такую привычную, но любимую. Пока Кёнсу шелестит курткой и громко топотит по коридору, Чонин прибирает на кухне и прячет в самый дальний уголок холодильника злосчастную бутылку красного. Она собирает в большую чашку мандарины, конфеты и полпачки шоколадных «пеперо». В гостиной её встречает горящая на ели гирлянда и полное отсутствие света, а на полу в одной футболке и шортах сидит малышка До. Девушка не сводит взгляда с искрящихся цветных лампочек, и короткими вздохами наполняет лёгкие ароматом хвои. — Хочешь мандарин? Кёнсу согласно кивает и протягивает руку в пустоту, принимая на ладонь прохладный фрукт. Всё так же не отводя взгляда от рождественского дерева, она счищает кожуру прямо себе на колени, а после отправляет в рот на удивление сладкую дольку. — Ты любишь Бэкхёна? — тихо спрашивает Чонин. Она присаживается рядом и с тихим шелестом обёртки разворачивает любимую шоколадную конфету. — Нет, — отвечает младшая, сплёвывая крохотную косточку на ладонь. — Он мне н-нравился. Очень. Да и с-сейчас нравится, сволочь. — Но не любовь, да? — усмехается её подруга, отбирая из чужих рук последнюю дольку мандарина. — У меня тоже всегда так. «Ты мне нравишься», а потом — «Прости, Чонин, но мы слишком разные». — Ты шутишь! — смеется Кёнсу, отрывая глаза от ёлки и переводя взгляд на девушку. — Ты же такая к-классная. Как парни могут так п-поступать с тобой? — Сердцу не прикажешь, знаешь? — с горькой улыбкой отвечает Чонин, в очередной раз отворачиваясь, дабы избежать лавины. — Не важно, насколько этот человек хорош. Если ты его не любишь, то отношения превращаются в бумажный кораблик. Пусть конструкция и правильная, но он всё равно утонет. Потому что это всего лишь бумага. — Чонин-а, — тихо зовёт её До, заставляя вновь повернуть лицо. — Поцелуй меня. И Чонин даже забывает удивиться, потому что взгляд Кёнсу излучает предельную серьёзность. — Зачем тебе это? — Я хочу попробовать, — отвечает девушка, разворачиваясь к подруге и упираясь своими коленями в чужие. — Глаза закрой, — старшая даже не думает сопротивляться. Ведь дружбу разрушить она не боится — той между ними и в помине не было. — Нет, — отрицательно машет головой Кёнсу, а повисшие сосульками волосы бьют её по щекам. — Я х-хочу видеть. — Тебе может не понравиться. — Плевать. Чонин чувствует себя аквалангистом, у которого закончился кислород в баллонах. В лёгких нестерпимо горит и колется, а сердце стучит так быстро, словно она пробежала марафон. Ладони осторожно прижимаются к раскрасневшимся от вина и духоты щекам, притягивая любимое лицо ближе. До послушно подаётся вперёд, облизывая вмиг пересохшие губы, и устраивает руки на чужих коленях. Глаза неустанно смотрят в глаза, а дыхания постепенно смешиваются. Чонин дрожащими пальцами заправляет за уши слипшиеся карамельные пряди и шумно выдыхает: — Ты такая красивая, Кёнсу. Звука поцелуя не слышно, потому как девушка прижимается к чужим губам осторожно, едва касаясь. Судорожный вздох тонет в их трепетном прикосновении, а ресницы обеих дрожат. От самых кончиков пальцев по телу разливается тягучее тепло, жаром опаляя сердце и низ живота. Чонин подавляет в себе желание закрыть глаза и целует увереннее, обхватывая своими губами сначала верхнюю, а затем и нижнюю губу Кёнсу. Поцелуй он и есть поцелуй, думает младшая, растворяясь в приятных ощущениях. Она принимается отвечать, а вскоре и сама перенимает на себя всю инициативу. Чонин послушно приоткрывает губы и впускает в рот чужой юркий язык. На кончике собственного она ощущает привкус мандаринов и сахара, а слюна становится сладкой. Кёнсу шумно выдыхает через нос и прижимается ближе к горячему телу. Бледные пальцы забираются в смоляные локоны и неосознанно оттягивают на затылке. Чонин сдавленно мычит ей в губы и отстраняется, а между ними обрывается ниточка слюны. — Больно? — заботливо интересуется младшая. Её хриплый шёпот посылает по телу подруги щекочущие разряды до безумия приятного тока, вперемешку с искрами счастья. — Немного. Опрокинутая чашка с конфетами остаётся лежать на полу, как и ошмётки от мандариновой кожуры. Кровать Чонин для двоих слишком маленькая, но на ней безумно удобно именно вдвоём. По стенам спальни змейкой извивается гирлянда, и сияние её огоньков переливается на оголённой бледной шее. Они целуются до боли в губах, тяжести в языке и проступающих на тонкой коже капелек крови. Кёнсу улыбается в поцелуй и с наслаждением перебирает шелковистые пряди чужих волос. Она всегда мечтала иметь такие длинные волосы, но ей бы они определённо не пошли так, как идут Чонин. Потому что Чонин красивая. Малышка До засыпает за пару мгновений до полуночи, не дождавшись финального звона настенных часов. Она по привычке устраивает голову на худом плече, а старшая без стеснения зарывается носом во всё ещё хранящие аромат ментолового шампуня локоны. Теперь она с полной уверенность может сказать, что на вкус её любовь как мандарины в сахарной пудре. И кисло, и сладко, а вместе — идеально. Ещё бы молочной пены немножко, сверху. Чонин бережно обнимает Кёнсу со спины, накрывая обеих колючим пледом. Она почти сразу же засыпает, под мерное сиплое дыхание на второй половине подушке. На ткани в свете гирлянды пляшут весёлые олени из далёкой Швейцарии и, хотя бы что-то в эту ночь остаётся неизменным. Несомненно, теперь у Рождества есть все шансы полюбиться Снежной Королеве. Ведь зачем ей теперь холодный Кай, когда стоит только руку протянуть — и тепло ей подарит живая, горячая Герда. Чонин просыпается с первыми утренними лучами, в надежде ощутить в своих руках тёплый кокон. Но Кёнсу уже покинула постель, и старшая резко срывается с места и спешит прочь из комнаты. Малышка До обнаруживается в гостиной, на полу у ели, словно всю ночь там и просидела. Девушка жмурится от яркого солнечного света, что врывается в комнату сквозь распахнутые шторы на больших окнах. — Ты обещала открыть мой п-подарок. Кёнсу оборачивается и улыбается, совершенно привычной задорной улыбкой. Она жестом руки манит подругу к себе, и та не может сопротивляться загадочному блеску в любимых глазах. — Что это? — спрашивает Чонин. Она присаживается рядом с девушкой и принимает из её рук простую белую коробку. — Что, даже бантик не приклеила? — П-просто открой. И она, конечно, послушно выполняет эту просьбу. Дно коробки усыпано десятками синих, мягких снежинок, лучики которых переливаются на солнечном свету яркими блёстками. Над ними возвышается большой ёлочный шар, совершенно белый и кристально чистый. — Почему шар? — удивлению Чонин нет предела. Девушка протягивает руку и осторожно вынимает шар из коробки. Оказывается, он такой большой — чуть больше кокоса среднего размера. — Это мой символ Рождества, — с улыбкой отвечает Кёнсу. Она запускает руку в коробку и следом за шаром вынимает оттуда синий фломастер. — И что мне со всем этим делать? — Всё просто, — До вкладывает фломастер в чужую ладонь. — Ты п-пишешь на этом шарике своё самое сокровенное ж-желание, а потом вешаешь на с-самую верхушку ёлки. — И что, оно сбудется? — смеётся Чонин, зубами снимая колпачок и выплёвывая его куда-то на пол. — Конечно, — загадочно шепчет Кёнсу, а в её глазах отражаются солнечные блики. — Мои с-сбылись все, до одного. Чонин всю свою жизнь твердит себе, что не верит в чудеса. Но любовь неожиданно сделала её сердце чуточку доверчивее, и раз малышка До так говорит — то желание обязательно сбудется. Лёгким росчерком фломастера на белом пластике вырастают стройные ряды аккуратных букв. Чонин как никогда сосредоточена, и боится сделать ошибку. Когда всё наконец окончено, она поднимается на ноги и тянется к самой макушке рождественского дерева. Спасибо Чанёлю, что сосна не настолько большая, и девушке с успехом удаётся повесит на ветку шар. — Что ты там н-написала? — тихо выдыхает ей в плечо Кёнсу, незаметно прижимаясь со спины и обвивая худыми руками тонкую талию. — Не сбудется же, — с улыбкой отвечает Чонин. Она накрывает холодные ладошки на своём животе своими ладонями, желая согреть. — А, плевать! — фыркает девушка, сдувая с лица пушистые пряди чужих волос. — Ты всё равно не в-веришь в это! — Но ты же веришь. — Скажи. — Настырная, — вздыхает Чонин, устремляя взгляд на возвышающийся над полом белоснежный шар. — Я написала, что хочу только одного — чтобы у любви До Кёнсу был вкус молочной пенки от кофе. Кёнсу всегда такая разная — от чернил до мандаринов. А Чонин — она всегда Чонин.
