На двоих

      На пирсе было холодно. Ледяной ветер касался щёк, трепал шарф и, зарываясь в волосы, стремился сорвать шляпу. Руби придерживала её одной рукой, медленно приближаясь к сизым волнам.       Несколько кораблей тоскливо смотрели на причал, Шапка жалела их — они казались ей заточёнными в клетке птицами. Говорили, что Крюк собирается стать смотрителем порта и привести скудную «флотилию» Сторибрука в порядок. Но пока Джонс не делал ничего в этом направлении. Руби отметила про себя, что нужно будет озадачить его этим вопросом, когда он в следующий раз придёт в кофейню.       Очередной порыв ветра ударил её по лицу, и она, закрыв глаза, попыталась не бороться с наступающей стихией, а слиться с ней. Утонуть в мягком шуме волн, взлететь вместе с обозлившимся северным гостем.       Она отвлеклась от собственных мыслей, когда услышала чьи-то шаги — осторожные, будто нежданный гость не хотел тревожить её.       Руби поняла, кто это, прежде чем открыла глаза.       — Виктор.       Произнесла и обернулась.       Перед ней действительно был Франкенштейн в привычном тёмно-синем, до черноты пальто. Он поцеловал её вместо приветствия. Она взяла его за руку, и они вместе пошли по причалу.       — Я знал, что найду тебя здесь, — сказал Виктор, когда они остановились, овеваемые ветром, прислушиваясь к голосам волн.       Руби вопросительно посмотрела на него:       — Есть разговор?       — Разумеется, — он посмотрел на её руку, зажатую в его ладони. Они никогда не ходили так по улицам Сторибрука, не афишировали свою связь. И Руби знала, что его до сих пор считают бабником, а её — девушкой, не обременённой особыми принципами.       Они с Виктором от души смеялись над слухами, скрываясь от всего мира в маленькой квартирке на окраине города.       — Всё это, — Франкенштейн снова взглянул на их переплетённые пальцы, — длится уже два года…       Руби усмехнулась:       — Только не говори, что решил жениться на мне. Этого Сторибрук не вынесет.       — Не перебивай меня, — насупился Виктор и притянул её к себе. В его объятиях было уютно, и даже ветер перестал жалиться, будто Руби, наконец, удалось слиться со стихией.       — Хорошо, — кивнула она и подумала о том, что с их первого, самого важного разговора действительно прошло два года.       Перед глазами замелькали картинки-воспоминания: вот она на следующий день заглядывает к нему в кабинет, а он смущённо отводит глаза и старается быть как можно более грубым и отстранённым. Вот — он через неделю сам приходит в кофейню и говорит, что прогулка ему бы не помешала…       Спустя несколько дней они поцеловались в первый раз. Руби думала, что это глупо — помнить такие детали. Слишком сентиментально. Не для них. А рваные вздохи в кладовке кофейни — то, что нужно. По крайней мере, они успешно притворялись, что это так, пока в их жизни магическим образом не появилась та самая квартирка.       Кажется, тогда Виктор первый раз кинул это неправдоподобное «наши отношения». И, наконец, смирившись с правдой, они стали жить вместе, ничего не требуя друг от друга.       Кроме понимания.       — Помнишь, что было после? — Франкенштейн высвободил руку и принялся загибать пальцы, — проклятье Питера Пэна, выбившее из наших жизней по году, — Руби поёжилась, вспомнив о той, ушедшей в прошлое, безысходности, — неудавшееся заклятье Зелены, заставившее нас понервничать, и совсем недавно — проклятье Снежной Королевы.       — К чему ты клонишь?       Последнее заклятье чуть не стало для них роковым. Руби, как только тьма опустилась на город, сбросила плащ и, обратившись в волка, разорвала цепи. До сих пор она с ужасом вспоминала, как в воспалённом ненавистью сознании билась всего одна мысль — кровь, кровь… Его кровь.       Всё плохое, что было между ними — опоздания Виктора, его привычка напиваться в самый неподходящий момент — все незначительные мелочи, обострившись, заставили её ненавидеть его. И, вероятно, только эта захлёстывающая злоба, желание найти и уничтожить Франкенштейна, позволили ей не убить никого из жителей Сторибрука. Хотя несчастному гному, которого она сбила, пока мчалась по улицам, Руби сломала несколько рёбер, но если подумать о том, что могло случиться…       Франкенштейн, предварительно запершийся в их квартире и покинувший своё убежище в первые же секунды заклятья, тоже искал её. Он потом рассказывал ей, что в тот момент так сильно возненавидел её, что не думал о причинах.       Проклятье разрушилось, когда они почти нашли друг друга. Руби, рыдая, упала в его объятия и, задыхаясь, просила прощения. Виктор обнимал её крепко и судорожно шептал что-то о том, что всегда ненавидел только себя.       Никто не обращал на них внимания. А они, застыв, смотрели друг на друга и боялись поверить собственному счастью.       Всё кончилось. Благополучно.       — Я устал от магии, Руби. Устал зависеть от разборок нашей спасительницы и её родителей с очередным мировым злом.       — Но пока всё спокойно, — попыталась возразить Шапка и тут же поняла, что он прав. Их жизнь слишком похожа на череду препятствий.       Чехарда одержимых ведьм и колдунов и её утомила, но, прекрасно понимая, что именно он хочет предложить, Руби сомневалась в правильности такого решения:       — Я не хочу уезжать навсегда. Сторибрук — мой дом. Наш дом.       Виктор отрицательно покачал головой:       — Твой — возможно, но не мой. В этом городе меня волнуешь только ты.       Он сказал это так просто, будто речь шла о чём-то, само собой разумеющемся. Руби потянулась к нему за поцелуем.       — Возможно, ты удивишься, но нам необязательно навсегда расставаться с этим милым дурдомом, — он усмехнулся. — Одна знакомая тебе фея готова нам помочь.       — Фея? — удивилась Руби.       — Тинкербелл. Она недавно была у меня на приёме, рассказала, что её сестёр смогли освободить из шляпы. Кажется, Белль постаралась.       — Белль, — Шапка нахмурилась, вспомнив о подруге. Она не представляла, что сейчас творится с красавицей. Руби бывала у неё постоянно, забегала в библиотеку, притворяясь, что выбирает очередную книгу и внимательно смотрела на Белль, искала признаки улучшения. Но её подруга, притворяясь беззаботной, всё больше утопала в своём горе.       — Я не могу её бросить.       Виктор тяжело вздохнул:       — Ты слишком добрая, серьёзно. Я только хотел сказать, что у Тинкербелл есть что-то вроде волшебного компаса, он сможет привести нас обратно в Сторибрук. Правда, всего один раз.       — Компас? — она удивлённо взглянула на Франкенштейна, — ты же сказал, что устал от магии? И почему, кстати, она не отдала его Робин Гуду?       Франкенштейн пожал плечами:       — Порой магия полезна. А насчёт Гуда не знаю… Как по мне, он весьма сомнительный тип, не находишь?       — Не знаю, мы с тобой тоже не особо благонадёжны.       Виктор хмыкнул:       — Я бы сказал, что наши с тобой проблемы немного другого рода.       — Хорошая формулировка.       Он огляделся, ветер всё ещё мучил волны и перекатывался по пирсу.       — Почему ты так любишь это место?       — Здесь я чувствую себя свободной, почти как в лесу, — она повернулась к нему, обвила шею Виктора руками. — Я подумаю над твоим предложением. Обязательно.       — Подумай, — он потёрся о её нос своим, и Руби рассмеялась.       Она ещё не знала, как поступит. Что выберет. Сторибрук был её домом, а дом, даже такой неспокойный, бросать нельзя. Но черта, отделяющая их город от всего мира, в последнее время перестала быть гарантией защиты. Превратилась в замок на клетке, который нетерпимо хотелось сбить.       Руби взглянула на море: «Интересно, если сесть на корабль, то это условие о невозвращении будет в силе?»       Она снова переплела пальцы Виктора со своими, сжала его ладонь крепко-крепко и подумала о том, что главное, пожалуй, не то, где они будут. Главное — вот это невозможное и от того ещё более реальное «они».       Завтра они разделят на двоих.       Как давно уже делят.