Я сделаю это для тебя

Они всегда идеально чувствовали друг друга, даже если ни один не захотел бы в этом признаваться. Подростками, юношами, потом был долгий провал, когда Питер не чувствовал ничего, а Крис ощущал тянущую тоску, тупую боль где-то за ребрами, и, даже будучи взрослыми мужчинами, пересекающимися лишь изредка по сугубо деловым вопросам, чувствовать друг друга они продолжали идеально. Со стороны могло бы показаться, что это не так-то сложно - понять, хотя бы примерно, что чувствует взрослый мужчина, убивший жену и потерявший дочь. Тут следовало копнуть глубже и прибавить к потерям сестру, убитую его бывшим - хотя Крис сомневался, что это правильное слово, пусть даже между ним и Питером давно уже не было никакой связи, - любовником. И двинуться еще чуть дальше, к осознанию того, что горячо любимая младшая сестренка сожгла дом с десятком людей внутри. Понять горечь потерь, обрушившихся на последнего из рода Арджентов, могли бы если и немногие, то хотя бы некоторые. Судьба причудливо отыгрывается на людях, и Крис вполне допускал мысль, что кому-то в этой вселенной намного хуже, чем ему. Легче от этого, конечно, не становилось. Но, пожалуй, только Питер - всегда идеально чувствовавший его, не хуже, чем самого себя - мог понять, что нужно охотнику сейчас. Серо-голубые глаза Арджента стекленели, когда он слышал соболезнования, пусть бы и абсолютно искренние, полные нежности к его дочери и сочувствия к его жене и ему самому. Крис всегда умел сдерживать эмоции - что хорошие, что плохие. Взгляд затягивался дурманным туманом, когда он стопку за стопкой опрокидывал в баре в компании шерифа. Джон хороший человек, и ни разу не алкоголик; и еще он прекрасно знает, что пить, проглатывая с каждым стаканом односолодового виски порцию одиночества, не просто плохой вариант, а самый худший из возможных. Хотя у шерифа есть сын. По ночам хотелось выть зверем, Крис даже жалел, что он не оборотень и не может своими же когтями разорвать грудную клетку, высвободить копящуюся в ней боль, гниющую и воняющую жижу, вязко плещущуюся между ребер. Но Питер знал, что ему нужно, знал лучше самого Криса, которого от мысли о самоубийстве удерживало только нежелание быть слабым. Возможно, это было банально и пошло. Возможно, это было грязно. Возможно, стороннему наблюдателю показалось бы, что это не просто плохое - отвратительное решение. Но ведь Хейл всегда был хорош в этом всем плохом и отвратительном. Питер горчил знакомым теперь привкусом сгнившего сердца, и он знал, что делает, когда пришел к Ардженту домой. Крис подумывал переехать - сбежать от этого проклятого города подальше, на другой континент, но что-то не давало, не отпускало. Возможно, неосознанное самим человеком ожидание помощи. Слова застревают в обожженной горечью глотке, и Крис просто отходит в сторону, пропуская вервольфа в квартиру. И он действительно понятия не имеет, зачем тот пришел. Питер любил поговорить, мог вести душеспасительные беседы, но он никогда не тратил слов напрасно, не обращал их к тому, кто не станет прислушиваться и слушать, поэтому Крис был уверен, что разговоров не будет. Хейл признавал целебные свойства алкоголя - в его случае с дозой аконита, - и, если считал нужным, приходил с выпивкой, не интересуясь чужим мнением на этот счет. Арджент не хотел пить - не было сил даже на это, - а у Питера в руках не было бутылки. Питер вешает куртку, разувается: все неторопливо и спокойно, под немигающим взглядом хозяина квартиры. От Арджента слабо несет перегаром, табаком и сломанной жизнью. Все такие знакомые Питеру ароматы. Хотя для него ближе запах горящей плоти и больничных стен. Хейл молчит и это в какой-то степени завораживает, и Кристофер тоже молча идет за ним, не задаваясь вопросом, как Питер безошибочно и с первого раза находит дверь спальни. Кровать аккуратно застелена, и по ней просто видно, что на ней давно никто не спит. Крис вообще не спит - задремывает иногда на диване в гостиной или в кресле в кабинете, но не спит. Уже так давно, что это даже перестает изматывать, перестает ощущаться. Организм иногда выключается, а потом просто включается, продираясь сквозь заросли преследующих кошмаров. И не то чтобы Крису совсем нет дела до того, что Питер, стянув с себя футболку и аккуратно повесив ее на спинку стула, подходит к нему, застывшему, но отлично понимающему, что происходит, начиная расстегивать мелкие пуговицы на рубашке. Питер не отводит взгляд, но и прямо в глаза не смотрит, не нарывается на агрессию, в основном следит за собственными пальцами, ловко управляющимися с рубашкой, только изредка поднимая внимательный и спокойный взгляд на Криса. Арджент прекрасно понимает, что тот делает, но совершенно не понимает, зачем. В прикосновениях к голому торсу нет нежности, совершенно не нужной Крису, они спокойны, но не равнодушны, и Арджент движением плеч стряхивает рубашку к запястьям, где она собирается неаккуратным отрезом ткани. Питер помогает ее снять, укладывая поверх своей футболки. Крис не понимает - зачем. Его организм точно не в состоянии сейчас вспомнить, что вообще такое сексуальное возбуждение. Но, наверное, дело в том, что когда дело касается только их двоих, Кристофер безоговорочно доверяет Питеру. Он ведь тоже его чувствует - выжженного, горчащего, пепельно-рассыпающегося. Спина соприкасается с прохладной простыней, - покрывало и одеяло Питер стащил на пол, - и это определенно ощущение не из приятных. Крис обнажен - не только физически, но и душевно. Весь раздет донага без единого слова и выстрела. Любое прикосновение - даже соприкосновение с тканью, - удар по натянутым, дрожащим нервам. Болезненный, ни капли не приятный удар. Питер оглядывает его, скользит взглядом по телу, и это почти физически больно. Как когтями по коже, хотя во взгляде по-прежнему нет ничего, что можно было бы принять за эмоцию. Отстраняется, дотягиваясь до своих джинсов, выуживает из кармана темный тонкий галстук, и наклоняется над вскинувшим брови Крисом, заводя его руки за голову, почти небрежно перехватывая тонкой тканью запястья и приматывая их к изголовью кровати. Наверное, даже ребенок смог бы освободиться от этих пут, но Крис внезапно - по взгляду, что ли, - понимает, что это просто символ, напоминание, предупреждение, и крепче вцепляется пальцами в металлические переплетения узора, сползая пониже, чтобы вытянуть руки и лечь удобнее. Питер не убеждает и не уговаривает, ровным, достаточно мягким движением разводит ноги Криса, садясь между бедер, и это как удар под дых - Крис никогда не любил этой позы, не любил быть уязвимым и открытым, не в последние, во всяком случае, годы, но Крис кое-что понимает. Это ведь не секс - тогда бы он, будь эмоционально в порядке и позволь кому-либо занять активную позицию, все равно предпочел бы держать ситуацию под своим контролем. Это не занятие любовью - тогда нет разницы, какая поза, но Арджент эмоционально не способен на это и не уверен, что когда-нибудь будет способен. Это просто... Просто то, что ему нужно. Отдать инициативу. Не решать ничего. Забыться. Без унижения и глупых игр. Без резкой доминантности. Только переход в другую фазу. На время. И времени у них полно: Криса никто и нигде не ждет, равно как и Питера, и поэтому оборотень не торопится с физическим контактом. Сидит почти неподвижно и смотрит, изучает, рассматривает шрамы, изгибы мышц, будто слой за слоем снимает кожу, стремясь заглянуть внутрь - туда, где все залито черной вязкостью. Это неуютно, это неприятно, но это не глупо, в этом есть смысл, и Крис лежит спокойно, не стремясь закрыться и не демонстрируя себя. Через несколько долгих минут - Крис объективен и умеет считать время, - вслед за взглядом приходит прикосновение пальцев. Теплых, что почему-то удивляет Арджента. Не ласка - изучение. Срывание покровов. Приручение обезумевшего от горя зверя. Но не ласка. По шее, по плечам и груди, задерживаясь на ребрах - Питеру всегда нравилось ощущение, - к животу и паху, не касаясь члена, по бедрам - широким мазком раскрытых ладоней к коленям, и, отклонившись назад, к ступням, сжимая щиколотки. Напряжение уходит, - с удивлением понимает Крис. Стекает волной от головы к ногам и исчезает. Следующее долгое движение - от связанных запястий снова к щиколоткам. И еще один легче давшийся вдох. Странно. Охотник не расслаблен, но струны нервов уже не настолько перетянуты, уже не готовы хлестко разорваться от любого прикосновения. Тогда Питер наклоняется, прижимаясь губами к шее, и это тоже не ласка. Это интимный, слишком похожий на признание жест, заставляющий что-то хрупкое глубоко внутри разбиться, раскрошиться в стеклянно-алмазную пыль и утонуть в жадном мареве разливающегося внутри гнилья. Горечь подступает к горлу, заливает носоглотку, копится где-то за веками, отчего глаза предательски щиплет, а пальцы, холодея, впиваются в металл. Кадык нервно дергается на сбитом хриплом вдохе - попытке очистить себя от этой мазутной горечи. Еще одно прикосновение губ - выше, под челюстью, долгое и тоже непохожее на поцелуй. Губы наверняка царапает жесткой щетиной. Крис делает еще один вдох, запрокидывая голову, вжимаясь затылком в постель и зажмуриваясь. А вот следующее касание похоже на нежность - пальцы без намека на когти бесцельно и бездумно скользят по ребрам и под ними, и тело в ответ начинает дрожать, непроизвольно и слабо, а под веками расползаются чернильно-синие кляксы, затекая куда-то в черепную коробку. Крис не думает о жене, не думает о дочери, не думает о Питере и не думает о себе. Чернильное и жгучее течет по мозгам, опаляя, разъедая, пока чужие руки соскальзывают к бедрам, оглаживая с нажимом и без нежности. Во рту чувствуется вкус крови - своей крови, и Крис не совсем четко, но осознает, что прикусил щеку. Гадко. А Питер наверное чувствует запах, потому что на мгновение взгляд становится обеспокоенным - совсем немного и почти не видно за холодным мутноватым стеклом радужек. Арджент сильнее сжимает челюсти, глотает свою кровь, словно стремясь разбавить поселившуюся внутри черноту алым. От этого, конечно, становится дурно. Дальше - странное. Питер нависает прямо над охотником, одной рукой мягко проводя по волосам, неотрывно глядя в широко открытые почти безразличные глаза. Впервые со времени прихода Хейла в Крисе просыпается желание что-нибудь ему сказать, но Питер предупреждает этот порыв - тянет за конец галстука, освобождая запястья, и быстро, хоть и плавно, встает с кровати, не произнося ни слова. Подает Крису его одежду и сам одевается, коротко приглаживает волосы, и уходит - Арджент все еще разбирающийся с дурацкими мелкими пуговицами, слышит, как хлопает входная дверь.

***

Черт его знает, какая стена сломалась в сознании, но что-то явно случилось - это Крис понимает на следующий день, когда видит себя стоящим перед зеркалом в ванной: горло саднит от долгого полукрика-полурыка, с пораненных рук вязко стекает кровь, осколки впиваются в кожу, а от зеркала осталась лишь половина, да и то пошедшая трещинами, страшно искажающими отражение. Кровь течет по белоснежной раковине, расползаясь причудливыми узорами, а дышать становится немного легче. Настолько, что приведя в порядок израненные ладони, Крис ложится спать - по настоящему, в постель, несмотря на то, что время еще даже не подступает к вечернему. Просыпается он утром - разбитый и уставший еще более, чем был вчера. Ладони жжет, в голове путаница, но Крис и не в таком состоянии способен заниматься делами. Питер приходит снова через пару дней, когда Крис окончательно убеждается в том, что что-то изменилось, и, наверное, не в лучшую сторону. Если раньше гниль и горечь концентрировалась где-то за ребрами, то сейчас, казалось, разлилась по всему телу, выходила с потом, хотелось выблевать ее без остатка. Состояние на грани с истерикой, если бы Крис умел и хотел давать себе волю, и это Питер, чертов сумасшедший волк, довел его до такого. Только почему-то Крис ничего не говорит об этом Хейлу, когда тот приходит снова. Арджент вообще ничего ему не говорит, только выжидает. А тело пробирает предательской предвкушающей дрожью. Слабый кусок мышц и жил, кажется, снова жаждет подчиниться кому-то другому, а не самому Крису. Конечно, Хейл это замечает, но у него хватает сдержанности этого не показывать. Охотник выглядит еще более измотанным, на руках царапины, в глазах немного больше безумия, чем Хейлу хотелось бы в них видеть. Безумным должен быть кто-то один из них, и Питеру всегда казалось, что Ардженту не удастся сместить его с лидирующих позиций по этому пункту. Но сейчас в Крисе намного больше сумасшествия, отчаяния и по-прежнему копящейся боли. Питер меняет тактику, и сейчас в нем больше чувств, больше напористости, которую можно было бы принять за нетерпение. А в Крисе - злость. И он рычит, сопротивляясь недостаточно сильно, хотя мог бы и оттолкнуть оборотня, мог бы и пристрелить, но все равно рычит, чувствуя, как мерзкая жижа булькает в горле с этим рыком. Крис сам вцепляется в изголовье кровати, позволяя Хейлу не морочиться с галстуком, когда тот наваливается сверху, тяжело дыша, сверкая лазурью глаз. Крису плевать, даже если Питер сейчас раздерет ему глотку - плевать. Клыки касаются кадыка, давя, но не прокусывая, и дышать становится все тяжелее, даже совсем короткими, маленькими вздохами. Ладонь давит на грудную клетку, сильно, еще чуть сильнее - и проломит хрупкие человеческие кости, и в глазах постепенно темнеет, особенно по периферии обзора, и это длится долго, так долго, что Крис уже перестает считать секунды и минуты. Тем сильнее шок, когда все давление исчезает, когда Питер приподнимается, давая вдохнуть полной грудью, когда легкие выжигает к чертям хлынувшим в них кислородом. Арджент вспыхивает изнутри, заходясь в мучительной молчаливой агонии. Питер смотрит, не отводя взгляда, придерживает бедра, скользя взглядом по вздымающейся грудной клетке, по вытянутым рукам, так и не отпустившим изголовье, наклоняется к лицу, почти целомудренно касаясь губами губ - будто похвала за оправданные ожидания. Большой палец мерно гладит шрам под ребрами - слева направо, перерыв, слева направо. Долго. В тишине. Пока Крис выравнивает дыхание и приводит в порядок мысли. - Я могу убить тебя, - спокойно произносит Питер, продолжая проводить пальцем по неровной коже. Слева направо, перерыв, слева направо. Не угроза, а предложение. "Если хочешь - я могу убить тебя". "Если не видишь другого выхода - я могу убить тебя". "Если это единственное, чем я могу помочь - я могу убить тебя". "Я сделаю это для тебя". Крис понимает, почему Питер не предложил этого в прошлый раз. Сейчас Арджент качает головой, и Питер удовлетворенно кивает. Крис еще думает о том, что же будет дальше, потому что в этот раз он действительно может думать, его действительно это интересует, а сильно сжавшие бедра ладони, притягивающие охотника ниже, под оборотня, уже дают ответ. Твердый член трется о внутреннюю сторону бедра, и пах обдает если и не жаром то теплом, и весьма ощутимым. Если бы Хейл стремился доставить удовольствие, то, Крис уверен, он бы довел человека до исступления, заставил бы изгибаться под руками, добился бы податливости и абсолютной отдачи. Если бы Хейл стремился бы получить удовольствие - дело обстояло ровно так же, потому что моральное удовлетворение Питер всегда ценил выше физического. Но сейчас дело совсем не в удовольствии, и проникновение, пусть бы и по растянутым пальцами мышцам, болезненно и неприятно, действительно неприятно так, что хочется вывернуться, уйти от прикосновений, но правила игры здесь не предполагают возможности их нарушить, и Крис жмурится, глотая рык, и терпит, пережидает мучительно долгое ощущение растягиваемых членом мышц. Оттолкнуть, врезать под дых и в челюсть, убить нахрен это сумасшедшее животное. Крис хрипит, впиваясь ногтями в собственные ладони, мечтая вернуть хоть часть боли, и не делает ничего из того, о чем думает. Питер входит полностью, прижимаясь пахом, и низко наклоняет голову, удерживая себя от рыка или стона - Крис никогда не узнает. Под закрытыми веками расползается кроваво-алое марево, от внутренних уголков глаз к внешним, затапливает, стекает куда-то вниз, вязкими каплями падая вниз, отдаваясь пульсирующей слабой болью в затылке. Питер держит за бедро, не давая даже случайно двинуться с места, и размашистым толчком выбивает из Криса весь воздух, все мысли; гасит ко всем чертям нервные окончания, впиваясь ногтями в бедра, до синяков и крови, но одновременно прижимается губами ко рту, вталкивая воздух в сжавшиеся, явно отказывающиеся работать легкие. Странно, жутко, и ощущение прошедшей мимо кровати костлявой леди заставляет повернуть голову сначала налево, а затем направо, вглядываясь. Крис с трудом фокусирует взгляд на Питере - тот не выглядит обеспокоенным, ни капли. Облизывает губы, тянет за бедра, толкаясь вперед, и это похоже почти на что угодно, но не на секс. Бедра холодит собственной кровью, а оборотень, не удержавшись, тянет окровавленные пальцы ко рту, вылизывая с явным наслаждением. Крис почти с удивлением осознает, что до сих пор крепко цепляется пальцами за спинку кровати. Арджент умеет читать реакции собственного тела, умеет доверять ему, зачастую двигающемуся на одних инстинктах, чтобы спасти его умную, но не всегда достаточно быстро соображающую голову, и поэтому понимает, что происходящее ему нужно. Что-то происходит. Что-то меняется. Боль мешается с болью. Эмоциональная раздавленность переплетается с физической вынужденной - почти - покорностью, и переносится немного легче. Застоявшееся болото в груди приходит в движение. Бурлит, идет волнами, где-то образовываются подозрительные, опасные воронки. Крис дико, до крика, хочет, чтобы Хейл свалил. Оставил его одного. Отцепился, забыл, оставил в покое. Дал сдохнуть, не предлагая свою помощь даже в этом. Крис тихо, неожиданно в основном для себя, вскрикивает, когда Питер отстраняется, выходя из него и спуская на простыню. Теплые губы касаются шеи. Хочется съязвить, сказать что-нибудь гадкое и отталкивающее. - Тихо, - спокойно предупреждает это желание Питер. Арджент слушается. Потому что в другом случае незачем было пускать Хейла сюда, подпускать так близко к себе. Сейчас можно только подчиняться. Можно захлопнуть перед оборотнем дверь в следующий раз. Крис знает его и знает, что тот поймет и, скорее всего, больше не вернется, хотя... Арджент не был бы столь уверен в этом сейчас, когда Питер пришел к нему. - Отпускай, - оборотень ведет ладонью по запястьям и пальцы разжимаются не спрашивая мнения Криса о происходящем. Питер наклоняется, поочередно касаясь губами запястий. - Я приду в конце недели, - Крис отсчитывает: Питер почти наверняка имеет в виду пятницу, значит осталось три... нет, четыре дня. Четыре? Крис понятия не имеет, какой сегодня день недели, какое число, и, даже, какой месяц. Его дочь умерла неделю назад? Или месяц? Или полгода? Виктория умерла на его руках давно. Многое произошло с тех пор. Год? Два? Питер ведет ладонью по щеке, не сводя внимательного взгляда с лица. От Питера, молодого, красивого парня, остался обгоревший кусок плоти, и только волчья выносливость и жажда жизни разгоняла обожженное сердце, заставляла удерживаться хотя бы на минимальных показателях. Семь лет назад? Восемь? Десять? Крис судорожно выдыхает в поцелуй, когда Питер проталкивает ладонь под его поясницу, теснее прижимая к себе. - Через три дня, - негромко уточняет Питер, обдавая теплым дыханием губы. - Ты справишься, охотник. Крис плохо помнит, как Хейл одевается, как уходит, напоследок склонившись над человеком, но хорошо помнит, как толкает оборотня в плечо, хрипло и неискренне рыча "Уходи".

***

Криса осеняет за чашкой кофе в пятницу днем. Он не собирается торговаться - он не в том положении, ему не с кем торговаться, ему нечего предложить и ему нечего просить. Злость - на себя, на судьбу, на Питера, накрывает новой волной. И, как это ни гадко признавать, так и должно быть. Питер приходит с бутылкой вина - насыщенного, алого, терпко-сладкого. Одной бутылки недостаточно, чтобы опьянеть, но достаточно, чтобы провести остаток вечера в тишине и сомнительной компании. Крис язвит про себя, Крис ведет мысленный диалог сам с собой, Крис редко поднимает взгляд на Питера. В конце-концов, он его не звал. Вино наполняет пустеющий бокал, Питер наблюдает и не уходит. Сон опять становится редким гостем у Арджента. В углах комнат копятся чужие - родные - голоса, в углах сознания копятся воспоминания, на периферии взгляда собираются тени, готовые перевоплотиться в сумасшествие. Питер уходит заполночь, на прощание положив руку на плечо застывшего в кресле Криса. Тот невидящим взглядом провожает его и запоздало, когда дверь уже захлопывается, срывается с места, с тихим злым рыком впечатывая кулак в темное дерево. Наверное, Питер это слышит. Торг-депрессия-принятие. Криса тошнит от предсказуемости человеческого разума. Торг-депрессия-принятие. Сколько? Пять процентов испытуемых выходят на последнюю стадию? Хейл не приходит неделю. Две. Знакомый из соседнего штата в очередной - сотый? тысячный? - раз звонит, спрашивая, не готов ли Крис заняться новым делом. "Ты же знаешь, Арджент, ты лучший". "Я все понимаю, Кристофер, но, может, возьмешься?" И, в сердцах брошенное: "Скольких еще эта тварь должна убить?" Скольких? Крис пожимает плечами, дает согласие, достает из шкафа в кабинете ружье, приводя в порядок. Вообще-то, сейчас ему почти все равно, сколько еще людей умрет до того, как он доберется до этой обезумевшей синеглазой твари. Когда им нужна была помощь, когда японская лиса крушила все налево и направо, никто не пришел к ним на помощь. Ардженты ведь всегда справляются в одиночку. И это хороший способ сдохнуть, если что. Крис никогда не говорил фраз типа "я хотел бы умереть на охоте". Он хотел бы умереть дома, тихо и безболезненно, от старости, окруженный любящей семьей. Но теперь приоритеты менялись. Нет, Крис не хотел умирать - не хотел признаваться себе в этом. Но не видел ничего зазорного в том, чтобы не вернуться с этой охоты. Трое уже не вернулись. Крис ничем не лучше.

***

Или не просто не лучше. Хуже. Намного, блядь, хуже. Потому что ствол пистолета будто магнитом тянет к земле, и вместо выстрела звучит судорожный выдох. Оборотень медленно и с удовольствием облизывает измазанные в крови пальцы. Если бы не оленья туша неподалеку, Крис бы выстрелил. Питер кривится в усмешке и подходит ближе, шаг за шагом, шорох за шорохом. Губы алые от крови, похож скорее на вампира, чем на оборотня, лазурь глаз искрит удовлетворением. Три охотника и двое местных жителей. И улыбка: я бы убивал и дальше. Для тебя. Крис роняет пистолет, делая несколько шагов назад, зная, что где-то позади должно быть дерево, приваливается спиной к шершавой коре, сползая на землю, запрокидывая голову, невидяще глядя сквозь редкую крону на яркие далекие звезды. В воздухе тепло пахнет кровью, сладковато - сырой травой и горько - мокрой шерстью. Оборотень не заботится о том, чтобы вести себя хоть сколько-либо по-человечески, подходит близко, опускаясь на землю, и как огромный пес клонит к плечу голову, одним только своим видом отрезая все пути к отступлению. В голове взрывается что-то, прорывается плотина, человек смеется, по-волчьи скалясь, а по вискам текут слезы, оставляя мерзкие влажные дорожки на коже. Если бы Хейл был собакой - или настоящим волком, - Крис бы его обнял, потрепал за ушами и пустил бы пулю между глаз, потому что бешеных и агрессивных зверей нужно убивать. Хейл тяжело дышит в плечо, пока трансформация медленно сходит, а Крис уже почти задыхается, продолжая смеяться. По шее течет вязкое - неудачно приложился затылком о дерево и даже не заметил. Охотник, да уж. Питер поднимает голову, чтобы посмотреть на человека. Душный, горячий, сумасшедший. Когда никто не виноват - некому мстить. Когда некого убивать - подойдет кто угодно. Когда ты не сможешь сам - я сделаю это для тебя. Вот он я, сорвись, отомсти, выстрели. Или смирись. Или прими.

***

Оленья туша лежит в багажнике, Питер ведет машину, постукивая пальцами по рулю в такт одному ему известной и, быть может, им же выдуманной мелодии, Крис слепо смотрит на дорогу. Под утро машина останавливается у старого особняка Хейлов - у Криса нет даже сил спросить, какого черта они тут делают. Грохает крышка багажника, несколько минут проходят в тишине. - Большая морозилка, - поясняет Питер, выруливая с поляны перед домом. Крис поворачивает голову, разглядывая оборотня - действительно впервые за многие годы. Чувствуется сила, которой Арджент уже не чувствует в себе. Хейл и не собирался спрашивать, но Крис сам ведет его в спальню. Не ведет - идет сам, а Хейл идет следом. Сейчас - жарко, сейчас - грязно, сейчас - правильно. Туго, тянуще и больно. Влажно, хрипло, пульсирующе. Крис теряется в ощущениях, рыча, впиваясь ногтями в чужие бедра, отдаваясь и забирая столько, сколько может ухватить, выцарапать. Сгнившее сердце набирает обороты, разгоняясь, и гнилая жижа течет по венам, впитываясь в тело, ассимилируясь, не пропадая, но становясь его частью. Питер такой же, и это успокаивает. От этого жарко. От этого дурно. От этого тело выгибается, прошиваемое короткой вспышкой оргазма. Коротким озарением. Если бы тебе дали вторую жизнь, как бы ты ее прожил? Парой часов позже оборотень засыпает рядом с охотником, обнимая его поперек груди. Что-то где-то сломалось. Искорежилось. Поплавилось и прогнило. Что-то в нем отказывается работать. Крис смотрит внутрь себя, но не видит ничего знакомого. Оборотень тихо рычит во сне, вдавливая ногти под ребра.