In The Still Of The Night

- Руки, - почти не размыкая губ и не глядя на Джеджуна, напоминает Юнхо. Тот понимает, вздрагивает и послушно складывает руки на коленях. Придавленные самоконтролем пальцы иногда подергиваются, слегка меняют положение - Юнхо видит это боковым зрением. Но когда Джеджун начинает говорить, его руки вспугнутыми птицами взлетают к груди и уже больше ему не подчиняются. Возможно, именно поэтому, что бы он ни молол языком, его слова, подкрепленные такими безотчетными жестами, вечно сходят за откровение. На самом деле, Юнхо знает, это просто-напросто оральная фиксация, болтовне Джеджуна не стоит придавать большого значения - надо только слушать. Джеджун вечно голодный, жадный до внимания. Джеджун не дружен со своим телом: с равновесием у него проблемы, сутулится, плечи часто напряжены так, что доходит до головных болей. Когда Джеджун встревожен, взволнован или расстроен, умные его руки сами собой тянутся к волосам, к шее и плечам - успокаивают, ласкают недолюбленное тело. Вот так обрывать их, как сейчас Юнхо, неправильно, но они на тв-шоу, а ему очень уж не хочется, чтобы на слабости Джеджуна пялились чужие. После шоу Джеджун выглядит сразу и обиженным, и подавленным, и раздраженным. Говорит, что голоден, но от предложенного менеджером онигири отказывается, почти внаглую курит на парковке за фургоном, забивается на заднее сиденье и отворачивается к окну, сунув в уши молчащие наушники, дергает плечом, скидывая ладонь Юнхо - не трогай, голова болит, устал. Все так: и болит - от такого-то напряжения, от вечного недосыпа, от голода немудрено, и усталость вполне объяснима - и так всегда загруженный график в декабре трещит по швам. Но это не настоящие причины. В настоящих Джеджун себе не отдает отчета, да еще и на себя злится за беспричинное раздражение. Юнхо берет его безвольную ладонь, кладет к себе на колено, гладит большим пальцем, а потом, когда это срабатывает, осторожно просовывает одну руку ему за спину и притягивает к себе. Джеджун со вздохом приваливается, роняет голову ему на плечо. Он не спит - губы плотно сомкнуты, ресницы подрагивают, тело сопротивляется инерции, когда фургон тормозит перед светофорами. Но одна эта привычная тяжесть говорит Юнхо, что все уже почти в порядке. Это любовь, самая настоящая, а не та эфемерная, о которой они поют, что, мол, "навсегда" и " лишь ты одна для меня свет в этом мрачном мире". Для трогательных баллад эта любовь слишком прозаична, однако в то же время и развязные "хэй, детка" для нее оскорбительны. Это любовь реальная - и осознанная умом, и одновременно фатальная, роковая. И не потому даже, что они одного пола, и не потому, что к ним прикованы тысячи внимательных взглядов. Они совсем разные: сам Юнхо простой, без подвохов, прямой и прямолинейный, а Джеджун весь соткан из противоречий. Он красив, но аж до странности, таким прекрасно сложенным телом владеет словно взятым напрокат, он страдает от одиночества, окруженный искренне расположенной к нему толпой народу. Он заботливый, отзывчивый, внимательный ко всем - и кто ж догадается, что на самом деле любить Джеджун не умеет, а способен только принимать любовь и удерживать любящих? Он и сам только в глубине души знает, что лишен чего-то важного, и по-своему сильно переживает из-за этой неполноценности. "Бедный мой Джеджуни, - думает Юнхо, - ты, кажется, сможешь по-настоящему полюбить меня только если потеряешь. Так жаль... Мне-то ничего, хватает, да и, боюсь, твоей любви я бы не вынес. Что же нам с тобой делать? Будем ли мы когда-нибудь счастливы и при свете дня?"

***

- Обиделся? - заглядывает Юнхо ему в глаза, не отпуская руку. - На что? - хлопает глазами Джеджун. Доза изумления в голосе рассчитана правильно, звучит искренне, но не особенно горячо. Ему хочется пойти покурить, и проветриться тоже, хотя они только что с улицы. Пальцы Юнхо мягко соскальзывают вниз - то ли поверил, то ли не поверил, но решил не нагнетать. И правильно: Джеджун никогда не знает, как объяснять такие глупые обиды. В нем все еще живет маленький мальчик, который назло маме отморозил уши, который "вот поплачете еще обо мне!" - ох, как же он это ненавидит! И самое гадкое, что этот детский протест в тяжелой, недетской форме сваливается исключительно на Юнхо, с которым больше всего хочется быть... Каким? Самым сильным и щедрым, наверное, самым достойным... Самым. Предварительно поболтавшись по кухне и переодевшись в домашнее, чтобы не выглядело слишком явной демонстрацией, Джеджун выходит на балкон и жадно закуривает. Он из тех, кто предпочитает курить в одиночестве, хотя, если подумать, большинство лучших знакомств и завел именно на этой почве. Он не то чтобы любит это - это ему необходимо: выйти, побыть в безвременье, в пустоте. За стеклом с одной стороны белесая дымка, подсвеченная праздничными городскими огнями, ветер, снег, минусовая температура, а с другой - яркий свет в гостиной, смятая одежда валяется на креслах, пустой пакет из-под каких-то снеков, пахнет разогретым соусом, там тысяча вещей, ценных и ненужных, личных и общих, там ребята и... менеджер, что ли, пришел? Там тепло и суета, там жизнь, Юнхо... Юнхо, который приоткрывает дверь. - Джеджун-а... Куртку не взял, - говорит он, старательно маскируя упрек бодрой повседневной интонацией. Джеджун протягивает руку за курткой, но ее нет. Юнхо выходит, ловит его руку и обнимает со спины - сам, мол, согрею. Он высокий и такой теплый, так накрывает сверху донизу, от дыхания в затылок до босых ног в домашних шлепанцах, что сразу ясно, как холодно на балконе. По телу пробегает предательская дрожь, Джеджун на мгновение теряет равновесие. И ведь даже не дергается - страха упасть нет, руки надежные, удерживают его и скользят по животу, а губами Юнхо утыкается ему в изгиб плеча. - Я люблю тебя, - тихо говорит Юнхо. Зачем говорит? Вот зачем он это говорит?! - Я не в настроен... Огрызнувшись, Джеджун тут же осекается, но объятия слабеют, теплый ветерок на коже больше не чувствуется, а поцелованное местечко у основания шеи обдает холодом. "Разве так можно, разве так отвечают на слова любви?! Да ты в своем уме? - казнит он себя. - А если однажды это будет уже не исправить?!" - Юно-я... - поворачивается он, досадуя уже на все подряд, от сигареты в руке до своей словесной неуклюжести - вот всегда так, всегда, когда надо сказать всего пару фраз, но именно тех, что он не в состоянии выговорить. На лице Юнхо боль. Черты не искажаются, но Джеджун очень хорошо знает это лицо и всю его микромимику: это не удивление, не обида, не что-нибудь еще. И кто бы в этом виноват? Он тянет, сбиваясь, так и не в силах договорить нужное: - Юно-я, прости, я... Я тоже, ты же знаешь?.. - и сам кривится от неверного тона. Юнхо отпускает его, забирает сигарету и наклоняется к пепельнице, а Джеджун, подавив секундный порыв возмутиться, замолкает и застывает на вдохе: ориентир на лицо Юнхо потерян, и он не может сообразить, случилась ли уже катастрофа. "Повернется сейчас и пройдет мимо, натолкнувшись плечом, как на мебель, и не взглянув? Бросит в лицо "я знаю, все знаю, не смей лгать о таком", подожмет губы? Что хуже? Что делать?! Еще не поздно?.." - мечутся у него в голове панические мысли. Он переступает с ноги на ногу, полуосознанно загораживая собой дверь и, едва Юнхо поднимается, бросается ему на грудь. Они чуть не падают на стеклянное ограждение, но Юнхо, успев схватиться за что-то, удерживается. Джеджун сначала вцепляется в его плечи, потом обнимает до хруста в шее, вжимается лицом и одновременно мотает головой. На спину ложится ладонь, вторая на поясницу - уже почти не так страшно, но теперь он боится успокоиться и пропустить что-то важное. - Тише ты... - бормочет Юнхо. Голос у него сдавленный, только неясно, чем - смехом или злостью. То есть, конечно, это Джеджун сам его чуть не придушил, но неважно. Юнхо фыркает - смеется. Он так смеется, когда смущен. О, Джеджун наизусть знает все нюансы этих звуков, все интонации, он знает, каким голосом Юнхо говорит с ним, о нем, и о нем в его присутствии - разница есть! - Да что с тобой сегодня?.. Эй, что... Ну? - Юно-я, ты... Ммм... - беспомощно ноет Джеджун. - Ты же знаешь, только ты... Когда дело доходит до чувств, ну, или до секса, он превращается в бессловесное животное - одни дремучие инстинкты. Песни у него выходят плоские, набор штампов, и даже близко не передают того, что он ощущает. Он даже не может отделить душевные переживания от чувственных, приятные от болезненных. Юнхо, каким бы парфюмом ни пользовался, пахнет всегда одинаково. Джеджун понятия не имеет, как называются составляющие этого запаха, нравится он ему или нет, но узнает его где угодно, издалека чует. И вкус его тела, и очертания, и рельефы - слепыми поцелуями он продвигается от ключиц по шее, и жилы под его губами натягиваются. Это заводит - и опять-таки не определиться, мука это или наслаждение. - Джеджун-а, что такое? - низким шепотом произносит Юнхо. - Пугаешь меня... Пугает? О, да, Джеджун страшен в своем эгоизме, он ужасный собственник, и это не преувеличение и не фигура речи. Когда все смеются и недоумевают насчет его маньяческой страсти фотографировать мемберов так, что никому не покажешь, он тоже смеется - только для того, чтобы никто не усмотрел в этой милой причуде настоящего серьезного сдвига. Это его болезнь, и она уже давно в запущенной форме, и он прекрасно помнит, с чего все началось - в детстве ведь он таким не был. Кажется, не был... Когда Юнхо признался ему в любви - а он некстати оказался первым, кто Джеджуну признался, - тут-то и шарахнуло по голове, да и по всему остальному. В принципе, Джеджун и до этого замечал, что Юнхо смотрит на него иначе, но то признание... Во-первых, при всех. Но это ладно бы, за выпивкой и праздничной атмосферой сошло бы, друзья тоже обнимаются и горячо демонстрируют свои чувства, да от Юнхо можно ожидать. Сразило Джеджуна то, как панмаль вдруг сменился на официальный стиль, как понизился голос, когда Юнхо поднял за него рюмку с дешевым виски и сказал: "Ким Джеджун, я люблю тебя". Кто-то заржал, кто-то зааплодировал, вопли и шуточки, наверное, были, но Джеджун уже ничего этого не воспринимал. Он поверил. Или понял, что всегда знал. Он не испугался и не оскорбился - Юнхо ведь, не кто-то, и еще это непередаваемое, противоречивое чувство, когда тебя обнимает парень, который выше... Чувство безопасности и волнение, ощущение собственной хрупкости и - власти. Джеджун и до того момента не в силах был отказаться от такого, а тут сообразил, что объятия это только тизер, что возможно больше, намного больше. Как дрожали руки Юнхо на его талии, когда в первый раз... Его срывающееся дыхание и туманный взгляд... При одном этом воспоминании Джеджуна окутывает жаром, в паху тяжелеет. Он с совершенно опустевшей головой врывается языком в рот Юнхо и прикусывает его нижнюю губу. Снег, ужин - нелюбимое карри, сегодняшняя запись, завтрашний рейс, красно-золотые огни предпраздничного мегаполиса, менеджер - все это кажется глупым странным сном, от которого он проснулся. - ... джуни-я-ааа... - стонет Юнхо, когда он просовывает колено ему между ног. - Там... "Там" наверняка какие-то препятствия, люди, каждый со своим сложным восприятием, которые могут их застукать, или просто ждут ужинать, или хотят чего-то, там неубранные вещи, вибрирующие телефоны. А здесь Юнхо резко вскидывает бедра, проезжаясь членом по и так уже железному стояку, жарко и влажно дышит в ухо, лижет и проходится зубами прямо по сережкам, нетерпеливо мычит и толкает в сторону от двери. Они уже обнаглели вконец - лезут друг другу в штаны, торча между двумя стеклами, как рыбки в аквариуме. Джеджун поворачивается и прижимает его к холодной стене, пролазит под трусы, перебирая пальцами, и хватает за задницу, дергая на себя. Юнхо стонет в голос, хнычет и пошире расставляет ноги. - В душ. Иди, - с усилием выдавливает Джеджун короткие слова, отстранившись и судорожно выковыривая из кармана сигареты. - Я приду. Сейчас. - Джеджун-а... - задыхаясь, шепчет Юнхо. - Иди, - повторяет он, - я сейчас. Возьми... - Не договорив, он мотает головой и отворачивается, слыша, как Юнхо неуверенно шагает к двери. "Возьмет мне чистое? Смазку и резинку? Или две? Боже, мы развалим там все когда-нибудь..." - думает он, торопливо затягиваясь, и его пробирает немой истеричный смех. От него сдавливает грудь, как от рыданий, только слез нет.

***

Юнхо, с трудом разогнав туман в голове и преодолев слабость в коленках, заходит в ванную. После размолвок у них волшебный секс и табу на разговоры. Они парни, какие еще доказательства искренности нужны после того, как бурно выплеснуто семя? На самом деле, это Джеджун, болтушка и провокатор, не умеет говорить откровенно - совсем не умеет, настолько, что его становится жаль. Случилось это всего однажды, и его так размазало, что после он от стыда неделю ходил замороженный и дергался от любого доброго слова или ласкового жеста. При воспоминании, что он нес тогда, закрыв ладонями искаженное от слез лицо, Юнхо пробирает дрожь. После того случая, когда кто-нибудь заикался, что Джеджун малость странный, он только усмехался и качал головой, и пусть думают что хотят: Джеджуни на редкость сдержан и адекватен для того, что творится у него в душе. А сам все равно то и дело пытался развести его на откровенность, словно забыл, как это может быть жутко. Джеджун заходит к нему в приподнятом настроении, в прямом смысле слова: он быстро, сунув пальцы под резинку, снимает штаны вместе с трусами, и его стоящий член, качнувшись, тут же возвращается на десять часов. "О чем ты думал все это время!?" - одновременно пугается и восхищается Юнхо. У него самого яйца поджимаются от этого зрелища: гладкий, налитой член Джеджуна, и так порядочных размеров, в обрамлении тонких светлых волосков кажется еще больше. Его рот приоткрыт, глаза черные-черные, он тяжело дышит - это не столько слышно, сколько видно по вздымающейся груди. На этот раз без поцелуев. Места мало, в душевую кабинку они едва влезают стоя, но у них уже все отработано. Джеджун опускается на колени снаружи, Юнхо наклоняет лейку душа, чтобы не залить пол, и кладет ладонь ему на затылок. Несколькими грубыми движениями Джеджун приводит его в полную готовность, берет в рот, захватив тремя пальцами у основания и отсасывает, плотно обхватывая губами и прижимая языком к нёбу его член. Он даже глаз не открывает - не до того. Иногда он умудряется вдыхать через рот, неровными нижними зубками остро проезжаясь по нежной коже - мучительное удовольствие пронизывает Юнхо от паха до загривка. Все происходит быстро, быстрей обычного: свободной рукой Джеджун жестко, без всякого ритма, ласкает себя, и спустя минуту или две кончает с членом глубоко во рту. Его горло сжимается, все тело напрягается и судорожно дергается, пальцы слабеют, а вибрация его стона доводит Юнхо практически до пика. Он успевает только ослабить хватку и позволить Джеджуну вздохнуть, смотрит на это - и выплескивается в его рот. Тот несколько раз подряд сглатывает, но сперма все равно стекает из уголков губ. Юнхо хочется обнимать его, а выходит только погладить по лицу, убрав длинную влажную челку. Джеджун, отстранившись, садится на пятки и часто облизывается, душевой коврик под ним мокрый - все-таки налили на пол воды. Хмыкнув, он поднимает голову и искоса смотрит в глаза. Уголки губ приподнимаются, подрагивая и обнажая клыки - и даже зная, что это улыбка, Юнхо не может отделаться от мысли, как сильно сейчас Джеджун смахивает на раненого хищного зверя. Моются они вместе, молча, лениво, оба осоловелые и засыпающие под горячими струями, в тесноте то и дело стукаясь локтями и коленками о стенки и разболтанную дверь душевой кабины. Сперма, в которой у Джеджуна и руки, и живот, от температуры сворачивается и скатывается с кожи. Юнхо без нажима трет мочалкой его спину, думая, что каждый раз, глядя на нее, хочет пересчитать все родинки - глупое желание, - а за столько времени ни разу и не вышло. Потом они меняются местами. - Юно-я, - вдруг зовет Джеджун. Юнхо оборачивается и попадает губами прямиком ему в губы. Поцелуй выходит без страсти и без нежности, почти неподвижный. После Джеджун крепко обхватывает его, прижав локти к телу и уткнувшись лицом в изгиб плеча, зажмуривается - не видно, но Юнхо чувствует. Это и извинение, и признание, в этот поцелуй и объятие вложены все чувства Джеджуна. - Ну что такое? - все же спрашивает Юнхо. Такие отчаянные немые проявления эмоций его малость пугают, смущают, но он им рад. А зачем спрашивает, так это чтобы Джеджуна успокоить, наверное. Хотя в глубине души ему и хочется услышать честный ответ. - Ничего.

***

Ничего, теперь снова все будет хорошо. Пока тебя любят, все хорошо - с этим знанием Джеджун живет с рождения. Может, и не он один, может, все с ним живут, но тогда возникает много вопросов, которые себе задавать боязно, а другим неловко, по крайней мере на трезвую голову. Однако именно этому знанию Джеджун обязан всем, что имеет, именно оно всегда двигало вперед и вверх, удерживало от непростительных вещей, спасало от уныния и всех остальных страхов, уступающим главному. У него есть все - и о чем мечтал, и о чем мечтать не смел. Его любят. И дни мелькают, наполненные рутинными "иии-раз-два-три-поворот", шумными Событиями, которые не успеешь осознать, как уже и закончились, в спешке проглоченными завтраками и многочасовым бездельем в дороге и в ожидании. Но то дни - днем себе не принадлежишь, а ночи всецело его. Ночи ясные, яснее дней. Часы на микроволновке показывают без десяти час, в кухне пусто, тихо и пахнет вчерашним карри. - Сожрали все... - надувшись, констатирует Юнхо. Джеджун впервые за эти сутки улыбается искренне, лишь взглянув на его мордашку, ему делается тепло и легко, даже весело. Это из серии провокационных фото - его секрет. Чужой кто увидел бы, решил, что лидер дурачится, но это выражение лица самое настоящее и неподдельное из всех, что имеется у Юнхо в арсенале. И достается оно только Джеджуну - это бесценно; хотя порой и при свидетелях - а вот это уже невероятно бесит. Кроме двух кусков холодной курицы в доме находится только одна-единственная пачка рамена, яйца и три подсохших грибочка, но Джеджун умеет и из этого приготовить романтический ужин на двоих. Не объесться, конечно, просто подкрепиться перед долгой ночью. Спать они пока не собираются. - Эй, вон из моей тарелки! Джеджун палочками перехватывает пальцы Юнхо. Сейчас и думать странно о том, что буквально полчаса назад они творили в ванной, но он думает. Особенно когда Юнхо эти самые пальцы облизывает, картинно заводя глаза, - и такие мысли вовсе не портят ему аппетита. Из них двоих, как бы там ни казалось, именно у Джеджуна все серьезно, он больше других осознает свою удачу, свое тяжелое счастье, и несет его по жизни осторожно, чтобы не сломать и не уронить. А Юнхо игрок, натура пылкая, азартная. Что для Джеджуна ноющая рана, то для него вызов. Это открытие произошло много позже того памятного признания, но будь Юнхо не таким отчаянным, и признание вышло бы не таким, не наповал, а вернее всего, его бы и вовсе не случилось. А Джеджун так и млел бы в его объятиях, подворачивался в них якобы случайно, был бы для него другом навсегда и идеальным партнером - и всю дорогу терзался бы тем, что на самом деле он не такой. И кто бы мог подумать, на чем сердце успокоится? Теперь они не друзья - гораздо ближе, а в чем-то дальше; партнеры идеальные, пожалуй, только в постели... Да, если у них в чем и сходятся мысли, так это в одном: - Можно?.. - Еще, ммм... Юнхо скулит под ним, выгибает спину, бесстыже оттопыривает задницу. Он такой гибкий, пластичный - танцоры все такие, - но никогда в танце его движения не бывают настолько текучими и развратными. Джеджун водит ладонями по его пояснице, не чтобы подразнить, а потому, что просто видеть это недостаточно. Ему всегда мало. Он опускается на руки и приникает губами к ложбинке позвоночника, чувствуя, как разбегаются от его поцелуев мурашки. Юнхо опускает голову на сложенные руки и шумно выдыхает. От этого звука, от нетерпеливой дрожи тела, лежащего под ним, яйца наливаются тяжестью. Джеджун сам хочет не меньше, но он хочет долго, до изнеможения, до блаженной отключки. Иначе не прервался бы, не вынимал бы пальцев, а если бы и так, то только чтобы сразу же войти членом. Ему не так уж нравится играть, зато Юнхо тащится от этих игр, его бы завести до упора, чтобы сорвался на головокружительную, бешеную гонку... Но, едва поднявшись и посмотрев вниз, Джеджун срывается сам: вставляет в разработанную дырочку сразу два пальца, двигает ими и бессознательно гладит себя. На ласки им уже плевать: Юнхо глухо стонет в подушку, а Джеджун, вынув пальцы, раскрывает его и погружается в тугое тепло снова и снова, запрокинув голову и закрыв глаза. "Нельзя смотреть, иначе все закончится слишком быстро..." - мелькает единственная связная мысль и тут же испаряется из горячей головы. Он опускает голову, толкаясь медленней, глядя, как его член входит в тесную дырочку, и его накрывает. Даже если бы Юнхо попросил прекратить, даже если бы сейчас весь мир наблюдал за ними, Джеджун не смог бы остановиться. Впившись пальцами в бедра Юнхо, он продолжает двигаться, бесконтрольно, и, успев заметить только, что Юнхо помогает себе рукой, содрогается всем телом от пронизывающего оргазма. Свои собственные судорожные вздохи он слышит будто со стороны. Когда тело обретает привычную тяжесть, Джеджун останавливается и прижимает Юнхо спиной к своей груди. "Мой, люблю тебя, ты мой, мой, мой..." бьется в голове первое осмысленное, от которого в горле становится солоно и хочется плакать. - Юно-я, - шепчет он, - люблю... - и чувствует, как Юнхо еще несколько раз подряд дергается в его руках и замирает тоже, а его тело становится легком-легким. Они падают на кровать, так и не размыкая объятий. Дыхание выравнивается и становится слышно, как тихо дома: только ровный гул техники да приглушенный шелест проезжающих за окном автомобилей. В предрождественском мегаполисе пробки рассасываются только после полуночи. - Скажи... - Что? - спрашивает Джеджун, хотя отлично понимает, о чем речь. - То, что ты хотел. - Я? - Джеджун надеется, что вопрос звучит достаточно устало. - Не помню... Юнхо долго молчит. Джеджун сначала напряженно ждет, а потом успокаивается и почти начинает засыпать, но уснуть не успевает. Юнхо выпутывается из его рук, поворачивается лицом и неожиданно бодрым тоном произносит: - Напомнить? Джеджун фыркает и сам тянется за поцелуем. "Может быть, - думает он. - Сегодня все возможно." Самая длинная ночь едва перевалила за середину.