Клетка для ветра

      Цветные стеклышки.       Длинные, тонкие металлические палочки.       Маленькие колокольчики.       Яркие перышки и разномастные бусинки, привязанные снизу.       Все это блестело и переливалось на солнце, маня взгляд. Так и хотелось протянуть руку, прикоснуться, начать перебирать эти немыслимые сокровища пальцами. При взгляде на такую красоту в любом бы проснулся ребенок, что уж говорить о том, кто был вечно юн и игрив? Теплый южный ветер запутался в стеклышках, палочках и колокольчиках, заставляя их сталкиваться и перестукиваться. По округе разлетелась музыка - тонкая и искристая, нежная и ласковая, как детский смех.       Музыка ветра.       Смех ветра.       Ловушка для ветра.       Увлекшись детской забавой, он не заметил, как что-то тихо щелкнуло. Стеклышки, палочки и колокольчики звякнули резко и тревожно - кто-то поднял клетку, внутри которой вся эта красота была привязана. Расстроившись, что его мелодия была нарушена, ветер рванул было прочь от более неинтересной игрушки... и вдруг обнаружил, что не может пробраться через прутья. Обернулся - дверца, через которую он залетел сюда, также была закрыта. Поднял взгляд - и увидел, что клетку несет какая-то длинноволосая женщина, улыбаясь и довольно щурясь на солнце.       Они шли долго, и ветер поневоле слушал, как шелестит по дну трава и дребезжат о прутья металлические палочки.       Когда они пришли в какую-то темную комнату, женщина поставила клетку с добычей на подоконник перед закрытым, запыленным окном, почти не пропускающим света, и рассмеялась:       - На что ловятся ветра? На детские игрушки. Ибо говорят, ветры мудры. А кто более мудр, чем дети?       Длинный тонкий пальчик постучал по одному из прутьев, и женщина склонилась ближе. На лицее ее явственно было написано любопытство.       - Ну-ка, покажись.       И к своему удивление ветер почувствовал, как начинает обретать подобие плоти. Как будто у него вдруг появились руки, как у человека, и ноги, как у человека. Легкость и неопределенность, свойственные всем ветрам с рождения, куда-то ушли, и южный вдруг почувствовал, что теперь его могут видеть. Это было так странно и так непривычно...       Женщина снова рассмеялась.       - Какой растерянный милашка. Прямо такой, как я представляла.       Ничего более не говоря и не поясняя, она отошла легкой походкой, а затем и вовсе вышла из комнаты, оставляя ветер в одиночестве. Тогда он еще не знал, что ему придется привыкать к этому одиночеству, которое лишено звуков и красок, к которым он так привык, лишено чувства свободы и бескрайности, лишено почти всего. Что оно будет составлять большую часть его существования, и лишь редкие моменты будут наполнены настоящей жизнью - моменты, когда будет приходить та, что его заточила.       Ветер очень скоро понял, что эта женщина - ведьма.       Она приходила довольно часто. В комнате помимо клетки находилось множество других вещей - странных, непонятных, чуждых как для людей, так и для ветров. Чаще всего ведьма приходила к ним, забирала что-то и уходила, или же просто брала в руки и рассматривала, как будто искала что-то новое в хорошо изученных предметах. Каждый такой приходит был глотком жизни, но очень маленьким, неспособным утолить жажду, развеять липкое одиночество и пустоту.       Намного реже она приходила специально для того, чтобы поговорить.       - Я учусь у тебя, - говорила она, присаживаясь на корточки рядом с клеткой или на сам подоконник, достаточно широкий, чтобы оба поместились. - Мы ведь связаны.       Ее пальцы легко проходили через прутья, и ветер смотрел, как они перебирают цветастые, но блеклые без прямых солнечных лучей подвески. Ведьма скорее гладила их, чем шевелила, и они не издавали ни звука, словно онемели. Почему-то это пугало южного. Каждый раз. Намного больше, чем ее слова.       - А однажды я стану тобой, - улыбалась она, и глаза ее сверкали.       Так проходило время. Южный чувствовал, что с каждым днем все больше забывает, что это такое - быть ветром. Он превращался в ноги. И руки. Учился ходить, измеряя дно клетки шагами. Пытался взбираться по прутьям, словно это чем-то могло ему помочь. А еще - он учился чувствовать. Когда ты ограничен телом, все воспринимается совсем иначе, чем когда его у тебя нет, более ярко и концентрированно. И тяжелее - вдвойне.       Ведьма становилась легче. Она истончалась, и очертания ее становились все менее четкими. Она училась этим пользоваться, и со временем смогла прикидываться кем-то другим, не собой. Она остригла волосы - и иногда ее начали принимать за мужчину. Каждый раз это веселило ее, а других людей заставляло к ней тянуться по неясным им самим причинам. Это было то, чего она хотела больше всего.       - Люди всегда, во все времена любили ветра, - говорила ведьма клетке и ее пленнику. - Вы уносите жару, переносите пыльцу, заставляете двигаться мельницы, раздуваете паруса и сдуваете болезни. Некоторые утверждают, что вы еще и сказки рассказываете. В общем, они готовы благодарить за все, что вы делаете, и путать это с любовью.       В тот день рукав ее рубашки был таким длинным, что ветер, подпрыгнув, смог до него дотянуться. Скорее от неожиданности, чем от тяжести, ведьма опустила руку. Пронзительно и тревожно звякнул потревоженный ее пальцами колокольчик, а южный прикоснулся к коже.       Пару вселенных назад, состоящих из коротких встреч, этот жест значил бы отчаянную попытку вырваться из заточения, громкое: "Отпусти". Но вместо него получилось жалобное: "Останься", порожденное той горой чувств, которые ветер никогда не испытывал, будучи собой, будучи вольным и безграничным.       В любом из состояний он был нем, но умел разговаривать прикосновениями.       Ведьма отшатнулась, одергивая руку. Из груди ее словно помимо ее воли вырвался короткий и нервный смех.       - Ты не умеешь чувствовать, - сказала она. - Ты лишь отчасти живой.       Но слова ее звучали так, будто она безнадежно пыталась убедить саму себя.       Резко поднявшись, ведьма стремительно покинула комнату. Стук двери - вот последний звук очередного фрагмента жизни, и снова наступила тишина. Словно надеясь спрятаться от нее, ветер сел в дальнем углу клетки и обхватил себя за колени.       Время превратилось в тягучее и определенно кем-то когда-то проклятое ничто. Потому что любое "что-то" имеет конец, а время в пустоте, темноте и одиночестве его не имеет.       Ветер учился испытывать еще одно чувство - ожидание. Мучительное и терпкое, когда хочется либо снова быть живым, либо уже наконец умереть, исчезнуть, и оба эти варианта становятся равноценными. Если бы ветер сумел стать полноценным человеком, он задохнулся бы, захлебнулся бы в этом тоскливом ожидании. Если бы он мог вырваться, разорвать эти прутья, а вместе с ними - всю тишину и одиночество, он бы, наверно, тоже умер... чтобы тут же воскреснуть новым и живым. Но он мог только ждать, наполняясь отчаянием.       Ведьма теряла вкус. Мир вокруг нее словно бы истончался, и ей необходимо было быть везде и всюду, чтобы только не потеряться самой. Она все еще смеялась, но где-то вместо сердца начинала появляться пустота.       Ей пришлось забыть о многом, лишь бы только не заходить в ту комнату.       ...Дверь все же открылась. Пелена тишины была порвана. И если бы у ветра только было сердце, оно забилось бы где-то в горле, отчаянно и радостно.       Ведьма была не одна.       Она держала кого-то за руку и смеялась громко, неестественно.       - Вот, - сказала она, указывая свободной рукой в сторону клетки. Ветер глядел на вошедших, чувствуя растерянность и что-то еще, для чего у него пока не было названия. - Смотри.       Ее гость подошел ближе и наклонился, чтобы рассмотреть пленника. На лице человека появилось что-то, очень похожее на благоговение, смешанное с щемящей нежностью.       - Он прекрасен, - шепотом выдохнул он через некоторое время. И эта простая фраза заставила ведьму перемениться в лице.       Он никогда не смотрел на нее так.       Он никогда не говорил с ней таким голосом.       Никто, никто не должен был восхищаться ее ветром вместо нее.       - Вон, - прошептала она. А затем закричала так громко, как только могла: - ВОН!       Словно слов было недостаточно, ведьма схватила гостя за рукав, а позже еще и толкнула в спину, выставляя за порог.       Хлопнула дверь.       Несколько мгновений ведьма стояла неподвижно, ссутулив плечи и тяжело дыша. Затем резким движением она провела тыльной стороной ладони по губам, смазывая помаду, которая хоть как-то придавала ей цвет в последнее время, и обернулась. В ее глазах стояли слезы, но смотрела она с ненавистью.       - Это все из-за тебя, - прошипела она и в два шага оказалась около подоконника. Дрожащими руками открыла окно, едва не уронив клетку на пол, а затем дернула щеколду, запирающую маленькую дверцу. - Лети! Лети прочь! Это все из-за тебя! Из-за тебя!       Ветер, перепуганный такой вспышкой чувств, прижался к прутьям, глядя во все глаза на рыдающую взахлеб ведьму. Она отшатнулась, а затем упала на колени, пряча лицо в ладони. Ее сотрясали рыдания, а ветер смотрел и смотрел, не отдавая себе отчета в том, что снова теряет человеческие очертания, вновь становится неосязаемым и легким, подвижным и полным силы. Смятение - вот во что он превратился. Внезапно получить свободу - это озадачивает не меньше, чем внезапно же оказаться в плену.       Не веря самому себе, ветер легонько прикоснулся к ловушке, до которой не мог дотянуться все время своего заточения. Цветные стеклышки задрожали, и в них отразились лучи заходящего солнца. Тонкая, трепетная музыка, грустная и лиричная, как женские слезы.       Палочки и колокольчики еще дрожали, выдавая последнюю ноту, когда ветер выбрался из клетки.       Перед ним снова был весь мир.       И ведьма, плачущая навзрыд.