Никакого снега

Небо встречает выходящего из замка Хашвальта крупным колким снегом. Он набивается в рукава и за шиворот, оседает за ресницах, ослепляет своей белизной. Этот мир враждебен, он не хочет принимать квинси, он не хочет никого. Но это единственный дом, который у них есть - до тех пор, пока не вернется тот, что ускользнул из рук. Пока они сами его не вернут. Воздух дерет кожу, кажется ― вздохнешь поглубже и замерзнешь изнутри, останешься здесь навсегда караулить парадный вход. Хашвальт торопливо опускает защитную маску и набрасывает капюшон. Сегодня холоднее обычного, фонтан перед Силберном даже покрылся панцирем из светлого в синеву льда. Город, столицу империи квинси, перенесли прямо из Мира Живых, когда стало ясно, что войну не выиграть. Вот почему в нем много странных и неуместных вещей. Фонтаны, которые никогда не заработают. Скверы, в которых нет и не будет деревьев. Мосты, под которыми не течет вода ― каждые день скупые лучи искусственного солнца пытаются и не могут растопить вечную мерзлоту. Еще здесь есть оплавленные кидо здания и раздробленные фольштендингом мостовые. Их не чинят ― некому и не для кого. И они гармонично вписываются в действительность. От дворцовой площади строгими прямыми лучами расходятся двенадцать улиц. Хашвальт сверяется с координатами, которые главный компьютер Ванденрейха транслирует на его наладонник, и быстро сворачивает в нужную сторону. Он выучил этот город наизусть, как высшие квинси-техники, может пройти его с закрытыми глазами в любом направлении, не споткнувшись ни на одной лестнице, не налетев ни на одну стену. Но с наладонником все же спокойнее. Снег привычно и уютно скрипит под подошвами сапог. Торопливо шагая мимо пустых домов, Хашвальт пытается вспомнить слова песенки, которую придумал в первые дни заточения, когда тоска сжимала горло так, что не вздохнуть. Мотив остался, а слова стерлись из памяти очень давно. А они в последнее время кажутся очень важными. У крепостной стены наладонник заходится тревожным, отчаянным писком, Хашвальт взмывает вверх, приземляется на парапет и сразу видит ее. Прореха зияет на два метра выше зубцов. Пока небольшая, размером с дверной проход, но Хашвальт знает, как быстро расползается Тень, если ее целостность нарушена. И потом ― даже через эту дверь может прийти армия. ― В преисподнюю весь Двенадцатый с его экспериментами, ― шепчет Хашвальт, растирая замершие ладони, ― однажды они докопаются до изнанки своего мира. Иногда ему даже хочется, чтобы докопались. Меч требует крови, но для этого будет другое время и другое место. А пока можно гасить ярость, расстреливая мишени в тренировочном центре. Хашвальт концентрируется и вплетает в Тень поток своей реяцу. Он латает прореху, как бедняк последнюю свою рубашку ― аккуратно и сосредоточенно, почти любовно. Тень идет неровными волнами, обволакивает, сжимается вокруг него и как будто гладит по спине теплыми ладонями. Прикрыв глаза, Хашвальт вспоминает другие прикосновения. Тень - это часть Яхве, как и все здесь, как сам Хашвальт, и поэтому так легко представить горячие пальцы на своей коже. Базз Би на это сказал бы : «До такого мог додуматься только такой извращенец, как ты, Юго». А потом хлопнул бы по спине, сделал дикие глаза и захохотал. Хашвальт часто вспоминает Базз Би: шумного, яркого, заполняющего собой весь мир. Который обязательно полез бы в Готей ― «не ссы, грандмастер, я только посмотреть!» и приперся ночью с бутылкой трепаться о всякой бабах и фольштендингах. Самая неподходящая кандидатура, чтобы вместе коротать вечность. Но именно его не хватает больше, чем остальных. Не считая императора, конечно ― хотя тот приходит почти каждую ночь. Хашвальт сидит за мониторами и бездумно щелкает пультом, переключая изображение с Общества душ на Мир Живых, а потом на Уэко Мундо. Все три вселенные не заслуживают внимания, но это лучше, чем ворочаться на перекрученных простынях, пытаясь одолеть бессонницу. Разум отмечает факты, которые никогда не пригодятся: в третьем отряде построили новый тренировочный полигон, в Японии опять землетрясение, а черные крылатые твари, обитающие в расселинах, жрут своих сородичей альбиносов. Иногда ― как правило ближе к рассвету, раздаются тихие шаги. Знакомая рука отводит в сторону волосы, и шеи касаются теплые губы. Хашвальт откидывается на спинку кресла и вздыхает от удовольствия. Он знает, что это игра воображения - сколько ни оборачивайся, а за спиной только темнота и блеск мониторов. Но на душе все равно светлеет. Тень, восстанавливая свою однородность, дрожит так, что пляшет вся крепостная стена. Крошится лед, один зубец откалывается и падает куда-то в темноту. ― Фольштендинг, ― приказывает Хашвальт, и над крышами домов проявляются гигантские весы. Грохот цепей оглушает и резонирует в костях, когда чаши медленно выравниваются, восстанавливая Баланс. Хашвальт улыбается ― порученный его заботам мир снова пребывает в спокойствии и равновесии. Хорошо. Он убирает меч в ножны, утыкается лбом в сложенные ладони и задумчиво произносит: ― Песенка, о чем же ты была? "Надо поворошить старые записи, вдруг где-то найдется текст" — думает он и одергивает себя. Да что за наваждение! Во дворец Хашвальт возвращается медленно, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дыхание, иначе можно упасть, и холод сделает то, что когда-то не смогли сделать шинигами. Тень выжимает силы, много сил. Хватит, чтобы сжечь дотла весь Готей, и на Руконгай еще останется. Но нельзя: надо беречь императора и остальных. У Хашвальта есть обязательства. ― У твоей буквы будет два значения, Юграм, ― грубые пальцы перебирают волосы у него на затылке, тогда еще совсем короткие. Хашвальт тяжело дышит, прижимаясь спиной к влажной от пота груди. Император все еще в нем ― горячая плоть распирает стенки ануса. Хашвальт лихорадочно впитывает слова, чувства, ощущения ― все, до чего может дотянуться. Торопится запомнить, ведь время почти на исходе. ― Первое значение ― Баланс, ты уже знаешь, как пользоваться этой силой, ― продолжает император, ― второе значение: Бессмертие. Пока я существую, ты единственный из моих детей не состаришься и не умрешь. Хашвальт находит его ладонь, прижимает к животу, размазывая по коже свое семя, и чувствует затылком усмешку. ― Да, Ваше Величество. Он не спрашивает, чем придется платить за такую силу. Сейчас гораздо важнее чужое тепло, которое накатывает волнами. ― Через два дня мы все уйдем в Тень, ― ладонь смещается на бедро, Хашвальт выгибается и замирает, переживая волну озноба. ― Я не могу больше делить свою душу. Тех, кто остался, недостаточно, даже чтобы удержать стены. Хашвальт кивает: он все знает сам. Фанатики вроде Цан Ду или Опье готовы сражаться до последнего, уверенные, что император не может проиграть. Но Хашвальт стал грандмастером, потому что умеет разделять Яхве-бога и Яхве-человека. Столица падет к концу недели, хотя какая к меносам столица ― тридцать человек осталось на весь город. Они сильны, каждый из них равен лейтенанту, а то и капитану Готея, но их тридцать. — Мои дети уснут вместе со мной, иначе они не доживут до моего пробуждения. Но ты останешься и будешь охранять Тень. Я рассчитываю на тебя, Юграм. Хашвальт прижимается теснее и снова кивает. Обычно у него нет проблем с самоконтролем, но сейчас по коже причудливой вязью расползается холод. Чистокровные квинси, особенно те, кто обладает даром, живут столетиями. Хашвальту уже восемьдесят или больше ― он бросил считать года после пятого десятка. А ведь во дворце есть люди гораздо старше, те, кто сопровождал императора, когда тот еще был странствующим целителем: Аккутрон, Накк Ле Вар, Гизбатт. Насколько же долгим будет этот сон? Хашвальта не пугает одиночество, и трудностей он не боится, остаться без императора ― вот что на самом деле страшно. Кажется, что он всегда рядом, на два шага впереди, протяни руку и коснешься. — Да, Ваше Величество, ― повторяет Хашвальт. — Когда забьется мое сердце, ты разбудишь остальных и начнешь подготовку к войне, ― буднично роняет император и двигает бедрами. Хашвальт неровно вдыхает и выгибается навстречу, глубже принимая его в свое тело. По груди, стекая в пах, скачут колкие искры. Эта ночь длится и длится. Император нежен, Хашвальт дышит им и не может надышаться. Мотает головой, расплескивая золото волос по подушке, бьется в руках и двигает ладонью по напряженному члену, пока не изливается тугой струей ― в который раз за сегодня. Когда все заканчивается, он лежит на смятых простынях, думая о разном. Представляет, как будет объяснять хмурой Бамбиетте и неуправляемому Базз Би ― тот обрел дар месяц назад, а уже рвется померяться силами с самим Генрюсаем ― что армия квинси отступает. Будут протесты, будет паника, кого-нибудь ― уже даже понятно кого ― придется отлавливать у императорских покоев и вправлять мозги через Лецт Штиль, но Хашвальт справится, других вариантов у него нет. Кому еще он может доверить Яхве? Только себе. И он действительно справляется: учится латать Тень за доли секунды, вытравливает из души сомнения и страхи, подрывается по ночам на тревожный вой сирены. И сочиняет песенку. *** Заснеженные шпили Силберна издалека похожи на клыки пытающегося вцепиться в небо монстра. Хашвальт шагает в его нутро, стягивает маску и капюшон, растирает кожу на лице. И замирает пережатой пружиной, затылком чувствуя — что-то не так. Что-то изменилось, пока его не было. Он срывается с места так, будто за спиной открылась гарганта и из нее хлынули полчища голодных Пустых. Хотя сравнение неверное, Пустых Хашвальт не боится с тех пор как научился собирать лук. Пальцы дрожат и срываются, когда он набирает код и шагает в святая святых — усыпальницу императора. — Ваше Величество? - шепчет Хашвальт, боясь поверить. Собственный голос кажется оглушительно громким, хотя сейчас его перекрывает другой звук. Сердце императора бьется. Ритмичный, уверенный стук отдается в каждом углу огромного помещения и оседает в голове Хашвальта, путая мысли и вышибая из груди воздух. Медленно — из тела как будто вытащили все кости, оно не хочет слушаться, Хашвальт подходит к саркофагу и склоняется над Яхве. Целует его, прикусывая губу, проводит языком по зубам, трется щекой о скулу. Лицо его императора сейчас кажется высеченным из камня, но Хашвальт знает что это не навсегда. Отчет начался. — Люблю вас. Как же я вас люблю. Когда с губ Яхве срывается первое дыхание, Хашвальт наконец вспоминает о чем была его песенка. *** — Юго, Юго, это ты, что ли? — Базз Би налетает со спины, чуть не уронив в сугроб. Он как большая игривая собака, точно знающая, что в кармане у хозяина мячик. — Вот это патлы ты себе отрастил — это чтобы на снегу спать, да? Хашвальта разворачивают лицом, хлопают по плечу и дергают за челку. Хашвальту сообщают, что в реабилитационном крыле скука смертная, хотя Цан Ду иногда рассказывает про свой Китай интересное, а у одной из медсестер воот такие. — Пришлось койку поджечь, чтобы наконец выгнали, представляешь? Хашвальт не только представляет — Хашвальт лично успокаивал персонал, уверяя, что Базз Би — это штучный экземпляр. И не было никаких сомнений, что он встанет одним из первых. Бамбиетта уже тоже бегает и даже успела разнести по кирпичикам одну из башен, проверяя, не исчез ли дар. — Так ты все еще здесь главный, — спрашивает Базз Би, отступает на шаг и придирчиво осматривает его с ног до макушки, — этот, как его ... принц Света? А корона где? Хашвальт закатывает глаза — любопытно, кто из проснувшихся наградил его таким титулом. Лильтотто наверное — возраст у нее такой, что в голове одни принцы, драконы и отравленные яблоки. — Да. Ненадолго. Пройдет девять веков, девять десятилетий, девять лет — и император вернет себе сердце, разум и силу - так говорится в песенке. А на девятый день Хашвальт принесет ему ключи от мира и скажет «Я ничего не хочу за это». — А можно мне ирокез? — Чей? — вздыхает Хашвальт. — А пусть все враги ослепнут от зависти, что я такой красавчик. Это называется психологическая атака, — снисходительно дергает уголком рта Базз Би. Как будто и в самом деле разбирается в психологии шинигами и вообще в чьей-то. — И кстати, форма. Хашвальт гонит с лица улыбку, но она как приклеилась, не отодрать, не стереть. — Что не так с формой? — Она говно! А в остальном, конечно, все так. Лаборанты Аскина волокут в замок оборудование для нового атмосферного купола — Хашвальт провожает их долгим взглядом. Аскин уверен, что сможет добиться смены времен года. Хашвальт вот не уверен, но не встает на пути у технического гения — просто напоминает иногда, что им еще здесь жить. Ванденрейх двигается, кипит и дышит, Ванденрейх ждет. И Хашвальт ждет тоже. Что такое девяносто лет, если император вчера вспомнил твое имя? — А еще плащи эти дурацкие будут мешать сражаться, точно тебе говорю... Небо над Силберном синее-синее. И никакого снега.