Цыпленок под чесноком и хлоралгидратом

– Все-таки женщины – отвратительно коварные существа, Дживс! – Позвольте спросить, сэр, какова причина столь смелого заявления? – Все очень просто и одновременно слишком сложно, старина! Но если ты действительно хочешь знать... – Сгораю от нетерпения, сэр. Ваши рассказы донельзя увлекательны. – Хорошо, считай, ты меня уговорил! Ты помнишь, Дживс, незамужнюю прелестницу Элеонору Роуз, с которой я познакомился примерно три месяца назад в кафетерии? Ты тогда еще заметил, что у нее начисто отсутствует бла... благо... как ты сказал, Дживс? – Вероятно, вы имеете в виду слово «благовоспитанность», сэр, которое я при всем своем желании не был способен употребить по отношению к мисс Роуз. – Точно, благовоспитанность! Помнил, что вычурно. Кстати, Дживс, ты случайно не знаешь, что оно может означать? Мне было как-то неловко спрашивать об этом на глазах у посетителей, хотя, признаюсь, я чертовски задумался. Просто эти лентяи, чинно восседающие за столиками, могли бы счесть Бертрама сущим остолопом, а это, согласись, не слишком приятно. – Благовоспитанность, сэр, означает умение держать себя в обществе с достоинством, надлежащим для каждой леди или джентльмена, причисляющих себя к культурному слою социума. Как вы выразились, сэр, я заметил, что данное качество совершенно не присуще молодой мисс, если брать во внимание продолжительность нашего пребывания в кафетерии. Немецкий философ Фридрих Ницше писал о подобном недостатке... – М-м... возможно, Дживс. Но не мог бы ты оборвать свою, без сомнения, замечательную речь и дать мне продолжить свой рассказ? – Простите, сэр. Я вас слушаю. – Так вот, эта в высшей степени очаровательная мисс Роуз, которую я буду называть просто Элеонора, длительное время не выходила у меня из головы. Клянусь своей нотной азбукой, она казалась мне наимилейшей девушкой из всех, что я знаю! Тогда я наивно полагал, что впервые, без наставлений тети Агаты, готов с удовольствием связать наши жизни узами вечной любви, если не брака. Возможно, ты сочтешь мои выводы слишком поспешными, но в тот момент я ни о чем другом и думать не мог! Особенно меня поразила ее великолепнейшая, прости за высокопарность, прическа и довольно оригинальный вкус в выборе одежды. – Сэр, с вашего позволения, вы подразумеваете под столь ярким эпитетом неопознанную мной субстанцию в форме египетской пирамиды на голове мисс Роуз? И искренне полагаете, что молодая леди имеет действительно «оригинальный вкус», а не полное его отсутствие, как мне показалось в день нашего знакомства? – Какая мелочность, Дживс! Я не устаю удивляться сочетанию твоего первоклассного ума с излишней придирчивостью к мелочам! Твое серое вещество стоит направлять на более значительные вещи. – На какие же, сэр? – Ну, например, мог бы ты сейчас с максимальной точностью описать характер Элеоноры, практически не зная ее, а? Судя по твоим словам, она явно не является воплощением женского идеала для какого-нибудь бла... благовоспитанного джентльмена, так ведь? А потом я продолжу свою историю. – С удовольствием, сэр. Мисс Роуз сразу показалась мне довольно неприятной особой с излишней жеманностью в мимике и жестах. Простите за резкость, сэр, но невысокие умственные способности обсуждаемой нами леди, в которых я имел возможность убедиться в тот день, также расположили меня к ней не самым лучшим образом. Своим громким, в большей степени неуместным смехом и легкомысленностью мисс Роуз окончательно внушила мне антипатию. – Что ж, должен признать, ты довольно точно описал ее, Дживс! – Спасибо, сэр. – Тебе не за что благодарить меня, старина, ведь таково ее истинное лицо. Ты не представляешь, как мне жаль, что я не понимал этого раньше... Вернее, до сегодняшнего дня. – Я до сих пор не знаю, что произошло сегодня, сэр. – Ах да, конечно же не знаешь! Я ведь тебе еще не рассказал. Слушай же. Ты наверняка помнишь, – если ты вообще можешь чего–то не помнить! – что сегодня утром я даже не успел выпить свой обыкновенный чай, безбожно оставив его остывать на прикроватном столике, быстро оделся, едва прибегнув к твоей помощи, и убежал из дома, сославшись на срочную встречу, не так ли, Дживс? – Да, я помню, сэр. Должен вам признаться, подобные действия не слишком понравились мне. – Знаю, знаю, старина... Боюсь, Бертрам вынужден перед тобой извиниться за ту не особо вежливую спешку, но, поверь мне, на нее имелись довольно веские причины! – Неужели, сэр? – Конечно! Но, впрочем, я расскажу все по порядку. Проснувшись на удивление с приподнятым настроением, я с наслаждением потянулся, разминая кости, и тут все мое существо пронзила неожиданная мысль... – Простите, что перебиваю вас, сэр, но мысль не может пронзить «все ваше существо». Возможно, вы хотели употребить выражение «меня пронзила неожиданная мысль», сэр? – Дживс! – Еще раз прошу прощения, сэр. – Так вот, я вдруг совершенно некстати вспомнил, что мисс Роуз, которая, насколько ты знаешь, неоднократно звонила мне на протяжении этих месяцев, покорнейше просила Бертрама Вустера прийти на встречу с ней в тот самый кафетерий, где мы познакомились. Честно говоря, моя память напоминает нечто вроде большого решета: мысли постоянно покидают ее, просачиваясь из головы и не оставляя ни малейшего следа. Слава Богу, на этот раз я все же вспомнил свое обещание встретиться с Элеонорой. И потому я так спешил уйти из дома, что не имел ни малейшей секундочки не то чтобы выпить приготовленный тобой чай, но и даже побриться! Понимаешь, Дживс? – Да, сэр. Однако я и не подозревал о том, что эти постоянные звонки исходили от вашей новой знакомой, сэр. Благодаря некачественной работе телефонных служб, голос в трубке порою ужасно искажается, и, к тому же, мисс Роуз никогда не называла мне свое имя, а лишь просила позвать вас. Даже вы, сэр, ни разу не сочли нужным сообщить мне о том, кто же так часто желает побеседовать с вами. – А почему же ты не спрашивал, Дживс? Или тебе была не интересна личность особы, мечтающей переговорить с Бертрамом? – Мне казалось, я не имею права вмешиваться в вашу личную жизнь, сэр. – Ах, старина, ты кучу лет помогаешь мне улизнуть от помолвок, так часто навязываемых мне тетей Агатой, и до сих пор считаешь, что не должен вмешиваться в мою так называемую «личную жизнь»? Это поистине смешно, друг мой! – Возможно, сэр. Но, видите ли, я склонен полагать, что принципы подобны драгоценным камням, хранящимся в недрах нашей земли: их стоит не выставлять напоказ, а бережно хранить в себе, дабы не вызывать неудовольствия окружающих. Это мое личное мнение, сэр. Тем более, что эти «помолвки» не приводили вас в восторг, а потому вы были лишь счастливы, сэр, когда я помогал вам избавиться от них. Но когда дело касается взаимных чувств, я никоим образом не должен мешать, сэр. – Да, да, ты прав, Дживс. Но дело в том, что она мне нравилась лишь поначалу... Вернее, она, возможно, и сейчас нравилась бы мне, но вот только произошло нечто, что изменило мое отношение к Элеоноре. – И что же, сэр? – М-м-м... на чем я остановился?.. Ах да, утро. Так вот, я выбежал из дома, стремясь успеть на встречу с мисс Роуз... Ох, и я только что вспомнил, что совершенно случайно выронил свои часы на цепочке, те, что ты недавно полировал на кухонном столе. Прости, Дживс. – Ничего страшного, сэр. Едва вы удалились за угол дома, я тотчас подобрал потерянные вами часы, так что теперь они в полной безопасности и находятся в верхнем ящике вашего комода, сэр. – Вот и отличненько, Дж... эй, секундочку! Ты что, следил за мной?! – Что вы, сэр. Я просто вышел за вами следом, желая узнать направление, в котором вы так спешно покинули дом. За пределы двора я не выходил, сэр. – Честное-пречестное слово? – Разумеется, сэр. Я категорически не приемлю лжи и прибегаю к уклонению от ответа, когда требуется скрасить реальность ради помощи вам, сэр, но в остальных случаях факт произношения вопиющей неправды ниже моего достоинства. – Ладно-ладно, Дживс, ты можешь не оправдываться, Бертрам доверяет своим друзьям и камердинерам... Продолжу, а? В общем, я едва разобрался во всех этих узких мостовых, тупиках и бесконечных переулках, но все же умудрился добраться до кафетерия в ценности и сохранности, правда, слегка испачкал полы брюк. Понимаешь, Дживс, дорожная пыль имеет привычку крепко въедаться в ткань, оставляя неприглядные следы, от которых, наверное, сложно избавиться... Так что очередная работенка ложится на твои могучие плечи, старина. Но это к слову. – Позвольте возразить, сэр, пыль с покорностью отстает от ткани любой прочности и фасона даже в самых впечатляющих количествах. Вы дозволили осквернить ваши ноги водою из лужи, пройдя на непозволительно маленьком расстоянии от лошадиной повозки, что пребывала в процессе движения. Капли, коими усеяны ваши брюки, сэр, будут отстираны в ближайшее время. – Это несомненно радует! Только откуда ты это узнал, если спокойно вернулся в квартиру, захлопнув за собою дверь, и вздумал шевелить своими гениальными клеточками в попытке осознать мое чертовски загадочное утреннее поведение? Ведь все так и было, я угадал? Или как, Дживс? Что ты молчишь, в конце-то концов?! – Простите, сэр, мне не дают покоя определенные размышления. Но, отвечая на ваш вполне закономерный вопрос, хочу сказать, что любой уважающий себя камердинер, в особенности такой, как ваш покорный слуга, в состоянии отметить некую несхожесть пятен на ваших брюках с теми следами, что присущи пыли. Потому у меня не было необходимости наблюдать за вами, сэр, чтобы прийти к соответствующему выводу. – Но... а как же повозка? В чего-то там движения? – Не более чем догадка, сэр. – Ясно, Дживс. Как я могу сомневаться в твоих словах! Но поехали, – то есть, конечно, не по-настоящему поехали, а это просто интересное такое выражение, мы с тобой эдаким плавным образом переходим к продолжению... Хотя переходим – не вариант: как-то пошло звучит, не находишь? – Сэр, возможно, вы несколько отвлеклись от рассказа о произошедших с вами событиях? – О да, конечно! Слушай дальше, старина, если ты еще не утомился от моих бредней. – Что вы, сэр. – Едва вот эти уставшие стопы коснулись пола кафетерия, как мою и без того длинную шею уже оттягивала ноша в виде заплаканной Элеоноры. Она ревела, словно младенец из коляски, что так часто встречаются в аллеях с приставленными к ним мамочками. Я и в толк не мог взять, старина, что произошло с той жизнерадостной особой, которая блистала во всей своей красе три месяца назад здесь же. Признаюсь, мои волосы дыбом встали от зрелища мисс Роуз: из ее глаз катились слезы величиной с весенний град, пышная прическа обвалилась и простыми локонами рассыпалась по плечам с перекошенной шалью. Какой стресс для Бертрама, имеющего тонкое чувство... чего там? – Прекрасного, сэр. – Чувство прекрасного, теперь вспомнил. Ах, как все-таки чудно звучит! Но ты осознаешь весь трагизм ситуации? Я про внешний вид столь обожаемой мною Элеоноры. Она действительно была ужасна, Дживс. – Полагаю, это было не самое приятное зрелище с эстетической точки зрения, сэр, но хотел бы заметить, что мисс Роуз, полагаю, выглядела намного привлекательнее в своей неискушенности и простоте, как вы выразились, нежели в излишней официальности. Безликая жеманность обыкновенно исчезает, оставляя место искреннему горю или иному высокому чувству, не способному на фальшь в глазах оных. Но боюсь, сэр, я недостойно разделил ваше мнение о мисс Роуз. – Сейчас это неважно, ты пока не слышал продолжения моей горестной повести. А оно таково. Я, как истинный джентльмен, которым всегда мечтала меня видеть тетушка Делия, галантно усадил Элеонору за стол и заказал ей тарелку с аппетитно хрустящим крыльями цыпленком табака. Наверное, Бертраму спросонья – я ведь так и не смог полностью очнуться от сладкого сна, предшествующего бурному утру! – почудилось, что моя печальная дама недовольно сморщила нос, но тут же исторгла очередной слезоточивый вопль. Бедняга, подумал я тогда, ведь даже цыпленок, от которого у любой псины и человека слюнки текут, не может ее утешить. – Простите, сэр, но вы предложили мисс Роуз отведать яство с крайне сомнительной популярностью среди светских дам, при этом содержащее чеснок, если я правильно припомнил рецепт названного вами блюда? – Почему это ты так надулся? И убери свою ехидно-скептичную бровь, пожалуйста! Да, я заказал ей наивкуснейшего, ароматного цыпленка с поджаристой корочкой и готов поспорить, сама королева могла позавидовать Элеоноре, перед носом которой лежало это волшебное лакомство. Я верю, что мои чуть разлепившиеся после дремы глаза неправильно уловили выражение мокрого лица тоскующей мисс Роуз: она должна была воспылать от столь щедрого подарка судьбы, который предназначался ее желудку. – Мисс Роуз съела блюдо с чесноком и, простите, перцем, сэр? – Она... нет, в слезах она не могла отведать даже нежной кожи бывшего пернатого, только отодвинула тарелку ко мне, предложив разделить трапезу. Официант принес нам воды, Элеонора с жадностью приникла к бокалу, словно и не пила никогда. Удивительное дело! Дживс, если бы я и был абсолютным бесчувственным чурбаном, как любит – и совершенно необоснованно, между прочим! – выражаться тетя Агата, то непременно сам бы разрыдался от такой несчастной картины, как молодая красавица, трубно сморкающаяся в белый платок. – Я понимаю, сэр, это было пронзительное зрелище. – В сей благоприятный для моего желудка момент какой-то ненормальный джентльмен за стойкой позади нас начал выкрикивать, захлебываясь в слюнях и скрежеща: «Бертрам, Бертрам!», и я, конечно же, испугался. Не каждый божий день незнакомец исторгает жуткие вопли, в которых четко слышится твое имя; к тому же, я понадеялся, что это мог быть мой старый приятель, немного обросший бородой и заплывший жирком аристократской жизни. Издалека лицо смазалось в черное пятно, поэтому я просто встал и подбежал к бедолаге, не забыв извиниться пред шмыгающей дамой. Ты слушаешь меня, старина? Мне показалось, что ты задремал. Не знаю, можно ли спать стоя, но тебе осталось чуть-чуть сомкнуть веки – и готова статуя камердинера, с блеском почившего от моего чего-то-там-не-помню. Спроси тетю Агату, она точно сообщит тебе разницу между «неудобоваримым» и «невыносимым» Бертрамом. – Сэр, я весь внимание. Однако позвольте поинтересоваться, раз вы прервали повествование: когда вы вернулись к даме, она вымолвила что-то в знак неудовольствия вашей отвлеченностью или же хранила молчание? – Ты бежишь впереди паровоза, Дживс! Даже не дал мне подосадовать, что я слишком близко принимаю к сердцу полоумные выкрики всяческих невежд, готовых на все ради облапошивания честного джентльмена вроде меня. После пятиминутных объяснений оказалось, что этот странный тип принял за своего старинного друга, по несчастливой случайности также Бертрама, некоего случайно забредшего в кафетерий прохожего. Тот моментально испарился, а мне пришлось извиниться за беспокойство и покинуть его общество, развернувшись на сколько-то градусов. И хотя извиняться должен был, исходя из... здра... здравого смысла (ха, помимо решета моя память бывает отменнейшей!), невоспитанный крикун, но устраивать свару – дело шумное и затяжное. Я ведь правильно поступил, а? – Вы со всей присущей вам интеллигентностью прониклись проблемой незнакомого джентльмена и галантно удалились, оставив его наедине с заказанным кушаньем и интимными переживаниями. Выражаю уверенность в том, что впоследствии он раскаялся в открытом невежестве и постыдился этого случая, сэр. Вам не за что беспокоиться. – О, спасибо, старина; я ждал этих слов с еще большим нетерпением, чем Элеонору, неожиданно куда-то подевавшуюся после моего возращения. Странная дамочка; ко мне в голову начали красться подозрения, что неспроста она как сквозь землю провалилась. Опечаленный одиночеством Бертрам стучал пальцами по дереву и изнывал от скуки. Вода в стакане Элеоноры как-то резко и неприятно пахла, но я не успел разобраться в своих ощущениях. Понимаешь, едва я отвлекся от ожидания неторопливой дамы моего сердца, – по крайней мере, на тот момент! – как она заявилась отчего-то совершенно румяная, даже красная и без следов слез на щеках. Изумительное преображение! Я с радостью начал подмигивать ей обоими глазами. И вдруг прелестная Элеонора надула губы и недоуменно спросила: «Берти, дорогуша, а где твоя тарелочка с цыпляткой?» – словно соловьиная трель прозвучала в моих ушах, Дживс, настоящее чудо. – Могу себе представить, сэр. – Но заковырка в том, что я и не думал приглядываться к содержимому стола, когда плюхнулся на стул после выяснения отношений с тем бородатым типчиком. Представляешь, старина, на нем уже не находилось остатков наипрекраснейшего цыпленка; как я понимаю, какой-то чрезмерно увлекшийся работой официант утащил их, тайком понадеявшись обглодать кости. Чтобы не признаваться в своей невнимательности, – девушки не приемлют этого качества, Дживс! – Бертрам ляпнул, что с любовью дожевал тушу и отдал тарелку из-под нее пробегавшему официанту. Бессовестные враки, знаю-знаю, но вопреки заявлениям обеих тетушек, перебивающих друг друга, я способен стыдиться своего легкомыслия, вот так-то. – Простите, сэр, мне затруднительно представить целостную картину вашего трагического поведения в начале разговора; возможно, вы несколько отдалились от темы о коварных женщинах и изощренных кознях судьбы, если мне довелось верно проникнуться сутью проблемы? – Осталось буквально несколько слов, дорогой приятель, потерпи немного. Я вцепился в прелестницу с вопросом, по какой такой причине она покинула мое светлое общество, и тут Элеонора улыбнулась так нежно, что мое сердце чуть из груди не выпрыгнуло. Ее попросил помочь с выбором деликатесного блюда для каких-то шишек хозяин заведения, посчитав Элеонору самой утонченной и, вероятно, осведомленной в этом девушкой. Она, по ее же словам, «была до коликов в животике польщена» и согласилась. – Не так часто встретишь юных особ, разумеющих в гурманских предпочтениях людей благовоспитанных, если вы помните это слово, сэр. Вашей спутнице было исключительно лестно подобное внимание со стороны хозяина кафетерия, я полагаю. Но скоро ли вас постигло глубокое разочарование в мисс Роуз, сэр? – Довольно скоро, старина, я подхожу к вопиющей наглости пресловутой дамочки, которая в моем рассказе все еще маленький крылатый ангелок. Присев, Элеонора облизнула губы и отпила из бокала с водой, желая промочить горло, но вдруг осеклась. Ее лицо из смущенно розового превратилось в желтоватое, бедняга вскочила, чуть не опрокинув вздернутой рукой столик. Я во все глаза таращился на нее. Ты и представить себе не можешь, как выглядела она тогда! – Неужели мисс Роуз позволила себе нервозность жестов и непозволительную возбудимость в неподходящий для сего момент? Она вздрагивала, оборачиваясь на деликатные покашливания из-за соседних столов, и, могу предположить, в неверии осматривала внутреннее убранство кафетерия, будто бы забывшись? – Не то слово, Дживс, я едва ли со стула не свалился, когда она попыталась грохнуть салфетницей об пол в пугающем приступе непонятно чего. Ее зрачки вращались, Элеонора была одурманена, растеряна и с минуту металась между рядами, походя на дикую львицу, рвущуюся из клетки! Что бы это могло быть, пошевели, будь добр, своими легендарными мозгами, приятель? – Столь красочно расписанные вами симптомы явно указывают на принадлежность этого внезапного душевного расстройства к аментивным. Развязная хаотичность движений мисс Роуз может быть связана либо с врожденным соматическим заболеванием, коим является аментивный синдром, либо с возникшими обстоятельствами ввиду специфики отдельных препаратов. Вы, кажется, заметили, что вода в стакане леди неприятно пахла? – Да, припоминаю, но за несколько минут до произошедшего Элеонора спокойно попивала воду, не переворачивая окружающие ее предметы и вообще не проявляя признаков... амти.. аменти... в общем, она являла собой адекватную даму. Я это точно говорю. В смысле, с уверенностью. – Но в чем же заключается кульминация вашей встречи с мисс Роуз, сэр? – О, Дживс, ты не поверишь моим дальнейшим словам! И я был бы счастлив откусить себе язык, дабы не нести такую мерзость, но не могу не признаться тебе в ужаснейшем преступлении Элеоноры, казавшейся мне настоящей музой и просто потрясающей девушкой! Видишь ли, она развернулась ко мне, дрожащая улыбка искривила ее губы, и, схватив сумочку со спинки стула, Элеонора суетливо распрощалась с ошарашенным Бертрамом и свинтила из кафетерия. В течение пары секунд я не мог разобраться в ее дьявольски неясном поведении, но после, собираясь расплатиться за утащенного официантом цыпленка, вдруг обнаружил, что... Угадай, что же я такое увидел в кармане своего пиджака, совершенно не виноватого в совершенном Элеонорой гнусном деянии?! – Один вопрос, сэр, прежде чем я постараюсь не разочаровать вас ответом: ваш тщательно отутюженный предмет из разряда элегантной одежды или же, если облечь мои слова в терминологию, ваш пиджак все время пребывал в состоянии покоя на спинке вашего стула в кафетерии? – Ну разумеется! Внутри заведения было чертовски жарко, я сразу стащил эту горячую, как уголь, тряпку... я хотел сказать, этот непригодный для летней носки пиджак. Но к чему ты устроил весь этот неловкий допрос со пахнущей, прости, водой и пиджаком? Я же задал тебе очень и очень легкий для твоего гигантского мозга вопрос, неужели у тебя не найдется хотя бы догадки, применимой к нему, старина? Начинаю сомневаться в твоем интеллекте, если я правильно произнес последнее слово. – Я отвечу вам с большой приятностью, сэр. Вы нашли невероятным тот факт, что в кармане вашей, не сомневаюсь, любимой из физических форм уважения к имени джентльмена не оказалось заботливо оставленного там кошелька с материальными средствами. Мисс Роуз присвоила себе ваше имущество, в то время как вы отлучались к одному из посетителей, смутившему вас резким окриком. – Увы и ах, Дживс, ты прав! Не понимаю, как тебе удалось догадаться, но меня действительно наглым образом обокрали, обворовали, обчистили. Эта несносная Роуз запудрила мой влюбленный до глубины сердца разум, а после коварно обманула, притворившись больною, чтобы улизнуть с фунтами стерлингов в сумочке. Хитрый ход! И все благодаря случайности: из-за грубого бородатого типа, дерущего горло, когда не попадя. – В таком случае, сэр, если вы завершили свой монолог, позвольте мне пролить свет на касающееся вас неприятное дело. Я не хотел бы изрекать сентенции, дабы не вызвать в вас горького смущения своей, как вы позволили выразиться, легкомысленностью, и постараюсь обойти особо острые углы в чрезвычайно мягкой, но отповеди. – О Господь всемогущий, Дживс. Ты бываешь иногда слишком медлителен. У меня затылок от волнения чешется, а ты тут об острых углах. Говори же! – Во-первых, сэр, вы можете не испытывать стыда и неудовольствия собою за переданный в неблагочестивые руки кошелек. Он хранится в том же ящике комода, где и отполированные мною часы, сэр, И ни одной монетке не удалось испариться из его кожаного нутра благодаря некоторым усилиям, приложенным мною. – М-м-м... Что-то я тебя не очень понял, старина. В моей голове четко отпечатался тот факт, что утром кошелек был надежно уложен в карман того самого пиджака, что трепыхается на моих плечах по сей час. Я ведь даже раздеться не успел. – И все же поспешили разоблачиться ввиду высокой температуры в кафетерии, сэр. – Но как же... каким, черт возьми, образом кошелек оказался в комоде? Неужели... – Да, сэр? – Это ты его принес, так? И предположить не могу, что ты вообще предпринял для выуживания кошелька Бертрама из кармана, но без твоих изощренных затей не-ясно-ради-чего здесь точно не обошлось. Признавайся, Дживс! И объясни: зачем? – Вы правы, сэр, я действительно проявил участие в процессе извлечения вашего кошелька из кармана в тот крайне событийный момент вашего нахождения в кафетерии. Но на этот серьезный поступок имеются особые причины, напрямую касающиеся вашего душевного и материального благополучия, сэр. – Я навострил уши и торжественно готов выслушать все твои оправдания! – Благодарю, сэр. Я вынужден с прискорбием по причине своей недавней лжи сообщить, что следовал по вашим следам все то довольно длительное время, в течение которого вы тщетно искали кафетерий. Разумеется, сэр, я прекрасно помнил, где располагается это весьма неприметное для постороннего глаза заведение, но не мог позволить себе непотребства потерять вас из виду. – Я так и знал! – Прокравшись – с вашего позволения, я хотел бы употребить именно это слово – внутрь, я некоторым образом мимикрировал под работника кафетерия или, выражаясь инако, официанта, пристроившись у двери в кухонное отделение. Со своего хорошо обозреваемого места я был в состоянии узреть ваше неподражаемо искреннее лицо, сопереживающее находящейся в унынии даме. Спустя несколько минут мисс Роуз извлекла из изящной, купленной по последней моде сумочки стерильный белый платок, прошедший через умелые руки работников химчистки, и издала неблагозвучный трубный глас, который в быту принято величать сморканием. Я бы воспротивился этому вульгарному названию и могу обозначить звук, изданный мисс Роуз, как весенний призыв томящегося на водопое слона. – Непрестанно восхищаюсь твоим чувством юмора, старина! Это поистине едко у тебя получается. Но что же дальше? Подробные описания сморкания Элеоноры мне не требуются, я сам ими прекрасно насладился. – Далее, сэр, отреагировав на столь деликатный призыв начинать заранее отточенную до мастерства операцию, ваш знакомый, а именно черновласый джентльмен с бородой, скрывающей лицо, с исконно актерским мастерством привлек ваше внимание, желая, чтобы вы в недоумении и любопытстве покинули столик, оставив мисс Роуз наедине с тарелкой и пиджаком. – Минуточку! Ты намекаешь, что Элеонора знакома с этим грубым типом и, к тому же, с ним в сговоре? Совершеннейшая клевета и словоблудство с твоей стороны! Нет и нет, Дживс! – К моему истинному сожалению, это так, сэр. И я могу подтвердить свою первоначальную догадку по поводу знакомства мисс Роуз и того джентльмена одним заманчивым фактом: уже покидая кафетерий, находясь даже в столь хаотичном и нервном состоянии, у мисс Роуз дернулся глаз в сторону джентльмена, из чего я сделал вывод, что она подмигнула ему. Таким образом, их непосредственное знакомство не должно подвергаться сомнениям с вашей стороны, сэр. – Ну хорошо, хоть это и крайне неприятный свет, только что пролившийся в мою черепушку, но не буду отрицать твоих слов. Лучше продолжай раскрывать мне глаза на таинственное похищение кошелька тобой. До сих пор не могу уловить навязываемой мне связи знакомства Элеоноры и бородача. – Сейчас вы поймете, сэр, с вашего позволения продолжаю. Едва вы отошли высказать свое неблагожелательное отношение к отвлекшему вас от сопереживания даме и поглощения яства джентльмену, мисс Роуз сметливо скользнула глазами по тарелке, еще хранящей остатки цыпленка, и запустила руку в нутро сумочки, доставая крохотный флакончик с порошком неизвестных свойств. Пока вы имели возможность беседовать с ее, простите за фамильярность, сообщником, мисс Роуз осыпала ваше блюдо бесцветными кристаллами некого, как я полагал, органического соединения и в спешке преступника, сознающего скверну совершаемого деяния, суетливо спрятала флакончик. Я тем временем заподозрил в действиях мисс Роуз нечто преступное и попросил моего старинного друга, по совместительству хозяина кафетерия, отвлечь девушку на минуту-другую, дабы распознать сущность подсыпанного в блюдо порошка. Мисс Роуз по приглашению мистера Джерси – так зовут моего друга – соблаговолила покинуть стол, предоставив мне полную свободу исследований. Будучи незамеченным под прикрытием официанта, я позволил запаху кристаллов проникнуть в мои ноздри и тотчас распознал в органическом веществе хлоралгидрат – соединение, используемое в целях усыпить человека, но в малых дозах приводящее к возбуждению нервных окончаний. – Святые подтяжки, что за мудреные и пугающие вещи ты говоришь, Дживс! Неужто Элеонора планировала коварно усыпить меня хло... гидра... в общем, этой чертовски труднопроизносимой штукой? Но с какой целью? И при чем здесь несчастный хранитель моих сбережений? – Терпение, сэр. Совершив столь неприятное открытие, я поспешил избавить вас от вероятной перспективы углубиться в искусственно вызванный сон путем ветерка, образованного моим дыханием, исходившим из губ и направленным в сторону бокала мисс Роуз. Для верности своих предположений я приподнял бокал и, выражаясь неизысканным языком, сдул хлоралгидрат в воду. – Ах, как забавно из твоих губ звучит слово «сдул»! Попахивает чем–то неприличным. Но ты продолжай, я аж заслушался этой славной речью. Только все еще не понимаю, куда ты клонишь, старина, но уже близок к этому. – Дабы не испытывать судьбу, я удалил из вашего поля зрения испорченное яство и предусмотрительно извлек из кармана небрежно брошенного и собирающего пыль пиджака кошелек, сэр, после чего возвратился сюда, более не беспокоясь за ваше благосостояние. Возможно, сэр, вы до сего момента задаетесь вопросом, каков был мотив мисс Роуз, подстегнувший ее к совершению преступления? Я готов помочь вам в поиске ответа. Видите ли, сэр, уже впоследствии я пришел к выводу, что мисс Роуз склонна к воровству. Это объясняется ее повышенно лихорадочным блеском глаз при виде сверкающих во всей своей красе драгоценностей и страстным вниманием к чужим кошелькам и банкнотам, из них доставаемым. В то время как вы были увлечены поглощением цыпленка табака, я проследил за мечущимися глазами вашей спутницы и был поражен их, простите за своеволие, алчностью. – Но... но... я все равно не понимаю! – По возвращении мисс Роуз ожидала застать вас на финальном этапе вкушения заказанного блюда, но, выслушав ваши объяснения, с долею романтизма решила дождаться действия порошка. Рискую предположить, ваша спутница надеялась, когда вы заснете, облегчить вашу ношу в виде кошелька, приобретя его на дальнейшее расходование чужих средств. Однако, отпив из бокала, как вы уже догадались, с несколько подпорченной моими усилиями водой, мисс Роуз мгновенно пришла в возбужденное, напряженное состояние, ее руки вздымались в воздух, голова непрестанно кружилась, а слова утратили присущую им осмысленность и внятность. Это и был аментивный синдром, вызванный недостаточным для усыпления количеством хлоралгидрата. – Но как же эта дьявольская интриганка рассчитывала погрузить Бертрама в сонное состояние, если сама под влиянием невыговариваемой штуковины принялась чуть ли не до потолка подпрыгивать, носиться и словно рваться с поводка? Что-то тут не складывается, Дживс. – Напротив, сэр. Если принять к сведению крайне капризные и до сего времени не изученные полностью свойства, присущие хлоралгидрату, можно отметить интересующий вас эксцесс: в малых дозах это органическое соединение действительно побуждает человека к хаотичным, необдуманным действиям и движениям, как я уже сообщил вам чуть ранее, а в крупных – ко сну, но мисс Роуз заранее подготовилась к выполнению плана, здесь имел место случай. Сдувая, простите, хлоралгидрат в бокал мисс Роуз, я не рассчитал силы ветряного потока, и в воду перекочевало непочтительно малое количество обсуждаемого нами вещества. Таким образом, вашей спутнице посчастливилось испытать на себе обратную сторону действия хлоралгидрата. – О! Это невообразимая удача! Однако к чему было лишать меня средств к оплате счета, раз уж Элеоноре все равно бы не удалось осуществить дерзкий план по выставлению Бертрама абсолютнейшим остолопом и доверчивым простаком? – Это была мера предосторожности, сэр. Вы не должны были усомниться в преступных наклонностях мисс Роуз, в то время как девушка оставалась при мнении, что кошелек находится в вашем кармане. Таким образом, при всех возможных вариантах завершения вашей встречи я выводил вас из-под удара холодного и непреклонного женского коварства, сэр. – То, что я сейчас услышал, было, мягко выражаясь, совершенно поразительным. Не каждый день нос к носу сталкиваешься с такими беспринципными дамочками, надеющимися при малейшем ослаблении нагло тебя обобрать и, к тому же, уложить лицом в тарелку. Но, выходит, я не первая жертва Элеоноры, раз она так четко отрабатывала план вместе с бородатым типом, а? – И, боюсь, не последняя, сэр. – Что ж, ты хорошо поработал, Дживс. Мало того, что избавил своего хозяина от постыдной обязанности запирать кошельки и прочие нужные безделушки на замок, так еще и выдворил из моей жизни – а теперь я понимаю, что именно ты, а не просто мистическая удача и все такое – бесстыдницу Элеонору, забывшую, кажется, о моральных и тому подобное кодексах или как там их. – Вы вполне четко выразили мораль произошедшего с вами небольшого приключения, сэр. Дерзну напомнить вам также, что вы еще на прошлых выходных обязывались сопроводить меня в заведение для приобретения благородных вещей, в котором я, как истинный знаток интеллигентных вкусов, собирался обозначить современное модное течение без излишеств и неких извращений. Иными словами, сэр, я к сему моменту взлелеял надежду принять участие в подборе удачного и гармоничного костюма по вашей фигуре. И если ваше слово в силе, то... – Господи, старина, о чем разговор! За столь волшебное избавление меня от угрызений совести и подлой дамочки, повисшей на шее, как камень, я готов даже в кругосветное путешествие пуститься! Хотя это я загнул немного, но все-таки. Только насчет костюма я не очень уверен: на моем нескладном теле с длинными, будто жерди, руками и ногами ни один прикид не смотрится, как бальное платье на миловидной особе из королевского дворца. Пойми, Дживс, я не создан для официальных одежд... – Позвольте не согласиться с вашими рассуждениями, сэр. Я считаю вас человеком по-настоящему красивым и обаятельным. Такие люди, как вы, сэр, способны привлечь чужое внимание оригинальностью не лишь внешности, но характера, и вам не стоит стыдиться себя. – О... ну, спасибо, Дживс... Кстати. Раз уж мы собираемся прошвырнуться по бутикам, то, может быть, стоит заскочить в какой-нибудь ресторан со вкусными деликатесами и пудингом на десерт? Мне так осточертели эти дешевые кафетерии, где то и дело проскакивают знакомые лица, да и неприятности сами липнут к тебе, как тополиный пух. В ресторане нас не будут донимать суматошными выкриками бородатые преступники и их подружки, льющие крокодиловы слезы над присыпанным какой-то усыпляющей гадостью цыпленком с недожаренным, кстати сказать, правым крылом. Халтурят все же ребята, сидящие на кухнях в своих домотканых фартуках... Как тебе моя идея? По мне так она замечательна. – Я разделяю ваше мнение, сэр, и готов составить вам компанию в следующий уикенд. – Отлично! Что я могу сказать, великолепно, мой друг! А сейчас я бы хотел раздеться, отбросить жаркое одеяние в сторону и вкусить заготовленных тобою, конечно же, свежих блюд. И тот самый животворный напиток по фирменному рецепту не помешал бы, слишком много потрясений пришлось испытать несчастному Бертраму, едва солнце взошло над крышами. Как считаешь? Положен ли отдых моим усталым стопам и извилинам, Дживс? – Все уже готово, сэр, и ожидает вас на обеденном столе. Не соблаговолите ли вы позавтракать сегодня со мною, коли дело обернулось столь неожиданным образом и вам еще не довелось насытиться, дабы запастись энергией и бодростью на предстоящий день? – Буду только рад! И знаешь что, Дживс... я очень, повторяю, очень тебя ценю и отдаю должное твоему уму и способностям вызволять Бертрама из передряг, преследующих его на каждом шагу... Нет, все не то. Я хотел сказать, что не мыслю своей дальнейшей жизни без твоего присутствия вот тут, в этом доме, с готовым горячим завтраком на подносе и внимательными глазами, в которых не проскальзывает ни тени издевки над моей, знаю, беспросветной глупостью... Ох, как же выразиться, чтобы ты понял меня окончательно, Дживс? – Вероятно, ваша душа рвется признаться мне в любви, сэр. – Да-да, это самый правдивый вариант, хотя... подожди, что? В любви? Да! Я... в общем, я тебя люблю, Дживс. Кажется, я не умею торжественно произносить эти слова, но... ты меня понимаешь? – Как никто иной, сэр. – И ни одной Элеоноре Роуз не удастся... ну... порушить наш союз? Скажи, пожалуйста! – Никогда, сэр. Даю вам честное слово камердинера, что этого никогда не произойдет. – Чудесно, Дживс! Просто чудесно!