Впусти меня

Ночью шумел осенний ливень, сквозь ставни тянуло влагой. На гербовой бумаге Эрвин аккуратно вывел имя и фамилию разведчика – погибшего рядового. Минуты текли, неощутимые, словно вкус чистой талой воды на губах. Эрвин с безразличием отметил, что, поставив точку в конце строки, сидит без движения, погрузившись в свои мысли.

***

Эрвин обернулся, услышав, как заскрипела створка ставней. И в мареве дождя за частым переплетом окон увидел силуэт человека, стоящего на узком карнизе. Человек поскреб бледными пальцами по стеклу. Послышался тихий скрежещущий звук. – Вновь ты? – Эрвин подошел к окну, не заметив, что рукавом смахнул со стола конверты. Из-за стекла на него с прищуром смотрели светло-серые полупрозрачные глаза, под которыми густо залегли синюшные тени. Худое скуластое лицо пришельца было мертвенно-бледным, бескровные губы плотно сжаты в тонкую линию. – Впусти меня, Эрвин, – в стекло стукнули сбитые костяшки, на которых запеклась кровь, черная в ночи. – Нет, Ривай, уходи, – тихо произнес Эрвин. Он всегда знал, что Ривай, этот невысокий и нечеловечески сильный, верткий, как ласка, мужчина продал душу демонам. Ривай был на несколько лет старше Эрвина. Больше тридцати – серьезный возраст для разведчиков, которые чаще всего умирают молодыми. Но ни годы, ни тяжелые походы и сражения не оставляли своих следов, не старили Ривая. Гладкая светлая кожа, иссиня-черные, не тронутые сединой волосы, мальчишески стройная фигура – гибкое и мускулистое тело хищника. Ривай никогда не болел, даже в тот год, когда в лютую стужу по казармам разнесли туберкулез и слегла большая часть солдат, он оставался в строю. Пил, не пьянея, сохраняя разум кристально чистым, хотя пил так, как не пьют даже не просыхающие полицейские. Ривая редко можно было застать спящим. Он тратил на сон не более двух часов в сутки. Не раздеваясь, дремал в кресле, погрузившись в странное оцепенение. Гибель долгое время обходила Ривая стороной, сама смерть избегала его. Но этой осенью, в холодный дождливый день после похода за Стену, Эрвин, шагая вдоль строя выживших разведчиков, тщетно выискивал взглядом его невысокую фигуру. «Ривай не вернулся, тело не найдено», – четко и оглушительно громко отрапортовали Эрвину. Зато он вернулся через три ночи и с тех пор после заката всегда приходил к Эрвину, стучал в стекло и сиплым низким голосом просил: – Впусти меня, Эрвин. Разреши мне войти. Я не съем тебя, не бойся. Он облизнулся похабно, как шлюха, и прошептал: – Я не упокоюсь с миром, потому что слишком люблю твой член. Такой красивый и толстый, с большой головкой... Не могу забыть, как ты ебал меня прямо на рабочем столе. Да, меня бесило, когда ты нежничал, нес какую-то чушь, трахал меня пальцами. А я, блядь, не хотел ждать, Эрвин, я хотел твой хуй… – Уходи, – прервал его Эрвин, прижав ладонь к стеклу. При жизни Ривай старался так не выражаться в его присутствии, будто он был барышней, при которой зазорно ругаться. – Однажды я достал тебя всерьез. Сказал, что мне на хер не всрались твои слюнявые ласки – к бабам с этим ступай, – узкая ладонь Ривая, словно прикасаясь к руке Эрвина, легла на стекло, по которому катились крупные дождевые капли. – Ты жестко тогда меня вытрахал – ухватил за загривок, ткнул лицом в стол и поимел, как хотел. Помнишь? Ривай, запрокинув голову, снизу вверх пытливо и жадно вглядывался в лицо Эрвина. – Я наговорил тебе всякой хуйни специально, Эрвин. Чтобы ты прекратил осторожничать. Эрвин отвел взгляд, он помнил, как похотливо Ривай стонал под ним. И если бы они делали это не второй раз за вечер, Эрвин наверняка порвал бы его. А так узкая задница Ривая легко принимала его член. Даже злющий, как черт, на смазку он не поскупился. И до сих пор помнил, как похабно она хлюпала и как, мешаясь со спермой, стекала по разведенным широко в стороны крепким ляжкам Ривая. – Уходи, – коротко обронил Эрвин сиплым от нахлынувшего возбуждения голосом. От грязных разговоров член встал, а яйца потяжелели. Эрвин слишком хорошо помнил, каким становился Ривай, перед тем как кончить. Обычно холодный и сдержанный, плавясь от похоти, он стонал в голос, так что слышала вся разведка: «Твой член, Эрвин… Ах, сильнее... Хочу его весь!» А, кончив, отстранялся, вновь хмурый, тихий и задумчивый. Не позволял даже поцеловать себя: не лезь, много дел. Дождь прекратился, и лишь редкие капли громко выстукивали во тьме. Пахло сырой землей и гниющей хвоей. В потемневших глазах умершего Ривая стояла горькая и беспомощная, муторная тоска. – Уходи, – тверже приказал Эрвин без всякой жалости. Тоскливое, чуждое Риваю выражение лица вызывало отвращение. – Впусти меня, Эрвин! – в тот же миг приглушенно прозвучало со стороны двери. – Эрвин, черт возьми!..

***

Эрвин вздрогнул и, с трудом разлепив веки, увидел широко распахнутое окно, створка которого громко скрипела и билась о стену. На подоконнике стоял Ривай. С плаща и УПМ стекали струи дождя. – Уснул? – Ривай спрыгнул на пол и, отцепив от пояса кожаный футляр с бумагами, протянул Эрвину. – Тебе срочное донесение из столицы. Наклонился, опершись ладонью о спинку стула, оказался нос к носу с Эрвином: – Я в дверь стучу – ты не открываешь, а дело спешное. Пришлось в окно лезть. Он принюхался, мрачнея: – Ты пьян? Почему ты так смотришь? Эрвин облизнул пересохшие губы и хрипло проговорил: – Дурной сон. – Неудивительно, – Ривай кивнул на письма-похоронки в красивых официальных конвертах. И, глядя прямо в глаза, потребовал: – Эрвин, прочти письмо и продиктуй мне ответ. Я сам напишу. Отдыхай. Эрвину до одури захотелось обнять его за плечи, укрытые плащом – насквозь мокрым, пахнущим хвойным лесом. И сказать какую-нибудь ерунду, вроде «как хорошо, что ты живой», пошутить неловко: «помрешь – ночью не приходи». – Отчего ты улыбаешься? – с легким раздражением спросил Ривай, убирая со лба влажные черные пряди. – Рад, что ты жив, – честно ответил Эрвин, грубовато надавил ладонью на его бритый затылок, заставляя склониться ниже, и поцеловал в холодные губы. Думал, что Ривай отпрянет и утрет рот ладонью, как делал всегда, если Эрвин проявлял неуместную нежность. Но губы Ривая дрогнули, разомкнулись – поцелуй вышел коротким и жарким. – Ты от кошмарного сна так возбудился? – угрюмо поинтересовался Ривай, бесцеремонно положив ладонь на пах Эрвина. – Продиктуй мне ответ. Пока ты этого не сделаешь, я не позволю тебе кончить. Сильные пальцы сжались, и Эрвин окончательно проснулся, ощущая, как его член грубо мнут сквозь ткань брюк. Да, Ривай определенно был живым – злым и резким, как пощечина. Глядя в его серо-стальные глаза, Эрвин начал сбивчиво диктовать.