И стены пали...

      Город Дейл помнил жар драконьего пламени. Помнил крики людей и гномов, сгорающих заживо. И спустя столько лет одиночества он хранил на своих полуразрушенных улицах обугленные тела, лишенные лиц и больше похожие на ветви старых деревьев.       Сегодня стены некогда великого города снова услышали крики.       Испуганных людей.       Звериное рычание орков.       И лишь эльфов не было слышно. Они умирали тихо и быстро, их рты успевали лишь открыться в удивленном вздохе, когда, минуя слои брони, мяса и костей, орочье копье пробивало насквозь грудную клетку.       Когда кровавая бойня закончилась, на улицах Дейла застыли изумленные бывшие жители маленького рыбацкого городка посреди озера, чьи сколоченные из промокших досок дома за ночь опустились на дно под весом здоровой драконьей туши. Люди не верили, что хоть кто—то переживет этот бой. Но Бард заметил седого паромщика, уже разменявшего шестой десяток, и своих детей, впервые видевших смерть так близко.       Но среди замершей толпы, смотрящей на чистое голубое небо и птиц, что без боязни возвращались к стенам Одинокой горы, не хватало россыпи белого золота.       Не хватало эльфов.       Ступая среди мертвых тел к залу приемов, от которого остался лишь обугленный кусок стены да каменный маленький трон, покрытый пеплом, Бард видел легкую блестящую броню и зажатые в неподвижной ладони клинки славных эльфийских мастеров. Вот только их обладателю сейчас была неинтересна победа. Тела уже покинула жизнь.       Живых их сородичей в городе осталось немного. У чудом уцелевшего шатра Бард насчитал с десяток стоящих молчаливыми тенями на страже покоя своего владыки. Они не шевельнулись, чтобы преградить мужчине дорогу, не сказали ни слова.       Просто позволили ему войти.       — Многие воины сочли бы оскорблением для своей чести такое пренебрежение. Будто бы они так бездарны в бою, что стража даже не считает нужным беспокоиться о безопасности.       Владыка Трандуил стоял спиной к человеку, словно в подтверждение своим словам. Ему ли, прожившему тысячи лет, бояться рыбака из Эсгарота. Меч отставлен в сторону, осторожно, словно рука не хотела отпускать напившийся крови металл. Словно разлука могла стереть события последних дней.       Когда Бард шагнул перепачканными рыжей грязью и пылью ботинками на ковер, за спиной двинулись облаченные в золото солдаты, звякнув креплениями нагрудников, но тяжелый полог по—прежнему отделял двух мужчин от вновь ожившего города.       — Что ж, я не великий воин. И никогда не хотел с вами войны.       Трандуил замер вполоборота, с интересом разглядывая человека перед собой. Длинные пальцы, сейчас лишенные тяжелых перстней, любовно гладили вытравленный на темных наручах узор.       — Разумеется. Ведь ты всего лишь лодочник, — узкие губы дрогнули, и в этом движении человеку почудилась улыбка, — который иногда убивает драконов.       — Серый город посреди озера с жадным до золота бургомистром. Чем еще заняться простому люду.       Бард разводит руками и видит, как следят за этим движением пронзительные глаза, цвета того обманчиво-крепкого ледяного покрова, что покрывает озеро с наступлением морозов. Владыка древнего Сумеречного леса, который торговцы между собой называли Великой Пущей, кивает, чуть наклонив голову вперед, и в голосе его все та же ложная твердость.       — Действительно.       Броня Трандуила сейчас напоминает Барду дождевую воду. Серую, с черными подтеками проклятой крови. Эльфийские пальцы размазывают вязкие следы, пока нащупывают крепления, и от этого вида человек морщится.       Липкая субстанция не позволяет сразу снять доспехи, теряется вся нарочитая небрежность, и эльф медлит, осторожно отделяя металл от светлой кожи.       Когда Бард подходит, его руки опускаются вдоль длинного тела.       — Господин, — в голосе нет вопроса, и слова оседают в воздухе, как роса на паутине.       Когда руки человека — слишком темные и будто бы выпачканные в озерном иле, — касаются застежек брони, эльф вздыхает и чуть прикрывает глаза, стоит только заметить в них бесконечную усталость.       — Наглость смертных поражает, — шепчет он. — Лучше выпей вина, Бард–Лодочник.       Но никто не двигается в сторону полупустого графина с темной бордовой жидкостью, стоящего на противоположной стороне шатра. И, кажется, эта безмолвная синхронность устраивает обоих.       Пока Бард расправляется с креплениями наплечников и нагрудника, Трандуил рассматривает его лицо. Его брови сходятся на переносице, под треснувшей маской безмятежности мотыльком пролетает озадаченность.       — Разве не должен ты праздновать победу со своим народом?       Бард откладывает в сторону пластину, что защищала узкую грудину от удара. Щелкает наплечниками и наручами, также осторожно опуская их на ковер. Лишь потом кивает.       — Я мог бы, но я не должен.       — Считаешь эти смерти своей виной? – эльф хмурится.       — Считаю ваше горе своим, владыка.       Трандуил выдыхает и снова тяжело втягивает воздух, когда его тело полностью освобождается от доспехов. Он не двигается, когда Бард отходит в сторону, чтобы поднести ближе длинный серебряный кувшин с водой. Свою посеревшую накидку человек снимает, чувствуя, что ткань уже успела порядком промокнуть от пота. Взглядом находит оставленное на подносе белое полотенце и качает головой, прежде чем снять давно уже не свежую рубашку, пропахшую дымом.       Водой из кувшина и своей же скомканной рубашкой Бард, чуть погодя, осторожно смывает с тела лесного короля подтеки черной крови. Ткань сразу же темнеет, и человек радуется тому, как легко очищается кожа.       Эльф прикрывает глаза и дышит медленно, вслушиваясь в запертую в палатке тишину. Когда Бард касается сосков — бледных и нежных горошин на груди, он делает глубокий вдох, но продолжает стоять неподвижно, позволяя смертному очищать его тело.       Глаза лениво приоткрываются, удивленные тем, что ощущение теплых человеческих ладоней пропало, и смотрят вопросительно.       В словах нет необходимости.       И эльф поднимает одну ногу, затем вторую, когда Бард помогает ему избавиться от штанов, на которых сверху вниз растекаются темные пятна, порядком пропитав дорогую ткань.       Они оба сражались, оба потеряли часть своего народа. Сколько бы жизней ты не прожил, к этой ноющей где-то в груди боли ты не привыкнешь никогда. Титулов нет, нет королей и лодочников, — границы размыты общим горем и кровью погибших. Эльфов и людей.       Совсем скоро скорбь на узком лице в обрамлении длинных серебряных прядей будет утоплена глубоко за маской безмятежности, но сейчас в мрачном уединении шатра можно представить, что стены пали. Что эльф и человек могут быть равны.       Поэтому Бард не видит ничего зазорного в том, чтобы опуститься на колени.       Пальцы, что еще недавно крепко держали меч, сжали подбородок и потянули вверх, заставляя подняться. В глазах легкое осуждение.       — Вы пережили атаку дракона, нападение темной орды и так легко встаете на колени?       Бард улыбается, отводит руку от своего лица, чувствуя под пальцами тонкий шрам на внутренней стороне запястья, и снова опускается на ковер.       — Если нет ненависти и страха, это действительно легко.       От бедра до колена по правой ноге тянется широкая черная линия, уже подсохшая кровь оттирается с трудом, и под конец очищенный участок ярко краснеет. Последним Бард оттирает большой палец, поставив ногу эльфа на свое колено.       Он чувствует улыбку на лице правителя Лихолесья, и для этого вовсе не обязательно поднимать глаза. Чувствует, как сильное тело под его рукой расслабляется с тяжелым вздохом облегчения.       Но эхо недавнего сражения и потерь еще тяготит тело эльфийского короля, и Бард понимает, что сочувствие от смертного вряд ли поможет оплакать его погибших сородичей. Не важно, к какому народу ты принадлежишь, и сколько прожитых веков за твоей спиной — горечь потери всегда тяжела и бьет не слабее вражеского копья.       Когда Бард поднимает голову, эльф склоняется к нему с понимаем большим, чем можно было ожидать. На их плечах жизни многих, и многих они оба сегодня отправили на смерть. Но на лице нет ни жалости, ни сожалений — ведь в мире нет магии, столь сильной, чтобы вернуть мертвых к жизни.       Но утешение, искреннее и бескорыстное, они могут дать друг другу, не опасаясь осуждений. Ведь между ними нет границ.       Бард помнит, как они оба оказываются на ковре. Трандуил, качнувшись вперед, мягко уложил человека на спину, а сам легко скользнул сверху, становясь на колени, будто проверяя правдивость его слов. Штаны свои Бард стянул сам, отшвыривая их куда-то в сторону и меняя расположения шахматных фигур на доске — эльф теперь крепко обхватил его бедра ногами, когда оказался лежащим на спине в ореоле из белого золота своих волос. Невозможно порочно облизнул протянутые к его рту мозолистые пальцы.       В нем узко.       Бард сцеловывает с тонких губ шипение, толчками продвигаясь вперед. Сильное тело, ловившее каждый толчок ответным движением навстречу, ощущалось, как натянутая тетива. Умелый воин, привыкший к оружию. Совсем не тот, что побоялся бы запачкать руки кровью. Соитие отчаянное и резкое, каждое движение призвано изгнать из тела душевную боль, заменив эмоциями не менее яркими.       Когда шипение, вырывающееся из сжатых эльфийских губ, сменяется стоном, Бард не слышит. Чувствует.       Чувствует эхо низкого рокотания около своего сердца, словно адское пламя в драконьей груди.       Ладони на его плечах могли бы быть нежными, но не были, и Бард принимает это, запечатлевая короткий поцелуй где-то на сгибе длинных гладких рук. Пальцы в ответ крепко вцепились в кожу, оставив саднящие борозды от ногтей.       Чуть позже тела едва не шипят, будто бы снова, как в давнее время, опаленные пламенем небесных змей, когда Бард дотягивает до кувшина и обтирает эльфа и себя от природной соли.       Нет стыда, когда мужчины помогают друг другу одеться. Лишь неловки с непривычки пальцы Барда, застегивая на себе эльфийские одежды, удачно пришедшиеся в пору, так как его собственные, пропитанные кровью орков и людей, пришли в негодность. Его руки вскоре отводят в стороны, и остается только стоять, наблюдая, как пальцы с дорогими каменьями в перстнях защелкивают заклепки на его рукавах.       Они словно древняя деревянная мозаика — с идеально гладкими углами и впадинами.       — Я пришлю мастеров для восстановления города, — шепнул владыка Трандуил, наливая немного вина в чашу, после протянутую слепо в ту сторону, где стоял человек.       Он знал, что отказа не будет. Может, он знал слишком много...       Бард улыбнулся, качая головой.       — Благодарю, но мы справимся, – эльфам долго еще придется хоронить погибших сегодня, рутина человеческой жизни подождет.       Эльфийский владыка держит кубок в ладонях, не спеша делать глоток, а глаза, не моргая, следят за человеком.       Словно белая змея.       Когда губы, что едва ли не мгновение назад пили воздух из губ смертного, наконец, размыкаются, Бард знает, что это не иллюзия, когда слышит:       — Скоро зима. Не успеете подготовиться к морозам, и вам придется уйти.       Человек, что услышал слишком много, и эльф, который это позволил, стояли в молчании, пока снаружи не раздался шум падающих досок, напоминая, что мир вокруг еще существует. Где-то кричит ребенок, ругаются мужчины, простуженными хриплыми голосами переговариваются между собой женщины.       И только в шатре эльфийского владыки нет места пустым словам. Зачем слова, когда один только взгляд может сказать так много.       — Владыка, — шепчет Бард, прижимая ладонь к груди. Без тени лести или желания выслужиться, и вовсе не потому, что чувствует, как снова поднимают бесцветные невидимые стены.       А потому, что хочет произнести.       Трандуил лишь кивает и, может быть, на мгновение, слишком сильно сжимает ножку кубка. Эльфийская стража расступается в стороны сразу, стоит только Барду отодвинуть полог. И снова сходится за его спиной, как разрезанная лодкой волна.       У города Дейла длинная память. Он помнит смех купцов на площади у фонтана. Помнит, как звенели оброненные монеты у конюшни.       Эльфа и человека, равных друг другу, он запомнит надолго.