Патология

      

Церель, день, 06.04.1992.

             Стояли ясные дни начала апреля. Горнолыжный сезон давно закончен, пришлого народа Гармише значительно поубавилось. В эти дни Елена то гуляла по окрестностям, то садилась в машину и уезжала неведомо куда. Впервые за много месяцев ей представилась возможность наслаждаться красотой и покоем. Деревья еще стояли без листвы и от этого казались еще более стройными и грациозными, но пройдет совсем немного времени, и они сначала окутаются полупрозрачной зеленой дымкой, а затем покроются свежей листвой. Но главным украшением Гармиша все-таки были горы. Елену всегда коробило выражение «покорять горы». Ну как их можно покорить, эти заснеженные величественные пики? Ими можно только восхищаться.       Однажды бабушка вызвала Елену на серьезный разговор.       – Думаю, тебе не нужно надолго оставаться здесь, – заговорила она, которая всегда так радовалась приезду внуков в Церель. – Возвращайся в Мюнхен, там люди, суета большого города. Там ты быстрее придешь в норму.       Елена только молчала в ответ. Раньше она, как и большинство людей, стремилась найти дорогу, ведущую к счастью. Само же счастье представлялось ей неким интегральным понятием, включающим в себя успех, деньги, любовь, силу, здоровье и еще многое другое. Но после смерти отца все как-то обесценилось, теперь она хотела только выбраться на невидимую – но предназначенную ей одной дорогу и идти по ней до самой смерти. А на счастье или на беду – теперь почти не важно. Она надеялась только, что, в конце концов, этот путь приведет ее в Церель. А сейчас пусть будет Мюнхен, почему бы нет?       – Ты никогда не думала уехать… насовсем? – продолжала бабушка. – Не дать прошлому догнать тебя?       – Нет. Да и куда мне ехать?       – Я все думаю о тебе… Может, в Аргентину или в Новую Зеландию? Возможно, Новый Свет подошел бы тебе больше.       – Нет уж, увольте. Здесь Церель, ты… Здесь могила папы.       – Что же, пусть будет так.       – Можно поговорить с тобой на одну… деликатную тему? – заговорила вновь Елена после минутного молчания.       – Господи, неужели ты еще что-то натворила? – всплеснула руками бабушка. – Чего я не знаю…       – В общем, да. Но не сейчас… Давно.       – Так выкладывай, коли начала. Я теперь все равно не успокоюсь.       – Тогда, давно… когда мне пришлось бежать из Италии и скрываться… Накануне побега я была в таком состоянии, нервничала… Просто физически было невозможно контролировать все. В общем, я перестала следить за своим циклом…       – А вот этого нельзя делать ни при каких обстоятельствах.       – А как только я очутилась в безопасном месте и немного успокоилась, я поняла, что… – Елена произнесла следующее слово с видимым трудом, словно давилась им, – беременна.       – И?..       – Нашла врача, не задающего лишних вопросов. Все… При таких обстоятельствах… Тем более, что я боялась родить больного ребенка. Думаю, я поступила правильно.       – Но тебя это все-таки мучает? – в голосе Сольвейг не было ни тени осуждения, только печаль.       – Только когда думаю о тебе. Тебе ведь тоже несладко пришлось, но ты сохранила жизнь обоим своим детям.       – Иногда я думаю: не напрасно ли?       – Как! – Елена аж привстала со стула.       – Ты не представляешь, какая это мука… Твоя мать всегда была с червоточиной, она такой родилась. Я ее выносила, родила и вырастила… Мы с твоим дедушкой все видели, все понимали, но поделать ничего не могли. Если предназначение женщины в том, чтобы нести добро в наш ожесточенный мир, то я со своей задачей тоже не справилась. Но без Мартины не было бы тебя и Юргена. Видишь, как все запутано… А ты не терзайся, мы не можем предвидеть все.       – Ты говоришь, с мамой было не так с самого начала? Ты думаешь, она тоже… того? – Елена почему-то перешла на шепот и даже прикрыла рот ладошкой.       – Что ты! По крайней мере, не в медицинском смысле. Твоя мама – образец совершенно здорового, нормального человека. Ни души, ни сердца: там нечему болеть, – Сольвейг выдержала паузу. – О том, что сделала, ему не говори никогда. Поняла?       – Поняла. Да и вряд ли мы когда-нибудь увидимся. Он уехал… так легко.       – Ты не знаешь точно. Не забывай, мы не в состоянии ничего предвидеть в своей жизни. Кстати, она мне недавно звонила. Прямо сюда, в Церель.       – Мама? Чего она хотела?       – Того же, что и всегда – денег. Рассказала, что Карл Йохан от нее сбежал. Я думаю, Мартина, в конце концов, стала его пугать, а может быть, он просто нашел кого-нибудь помоложе. У меня были кое-какие деньги… Я скопила определенную сумму, чтобы сделать Марии ко дню рождения хороший подарок. Именно от меня. Нет с нами больше нашего ангела… – бабушка отвернулась. – Я послала эти деньги Мартине, все-таки я – ее мать.       – Почему ты не сказала мне?       – Это мой крест, Лени. До конца моих дней. Жизнь продолжается. Мне уже недолго осталось его нести, а вот тебе свой – еще полжизни. Но не убивайся так, Лени. Еще неизвестно, что труднее: уезжать или оставаться. Однажды ты исчезла на полтора года. Понимаю, тебе пришлось бежать, спасая свою жизнь. А мы с твоим дедом все это время жили здесь, в этом доме. Мы очень надеялись, что ты вернешься, и пришел день, когда ты вернулась. Твои мать и отчим неоднократно предлагали исключить тебя из завещания, но твой дед всегда верил, что дождется тебя. Это было еще до того, как Антонио разоблачил их подлые проделки. Теперь же тебе придется познать и вторую сторону медали. Оставаться намного труднее, чем бежать, но ведь и ты теперь стала более сильной. Потерпи. Твоя боль станет скорбью, скорбь превратится в мудрость. Другого пути для тебя нет.       – Я честно пыталась простить маму, – Елена, по-видимому, вернулась к давней, занимавшей ее мысли. – Но я не смогла. А ведь она не убила меня, даже не ранила, не смогла отнять Церель.       – Но она убила девочку-официантку. На приеме в банке. Ты забыла?       – Конечно, нет. И мама отняла у меня… – Елена запнулась, – отняла мою жизнь.       – Ну, ты и скажешь! Жизнь! Такими словами не бросаются, милая. Не передергивай, твоя жизнь принадлежит только тебе. У тебя многое впереди, так что держись крепко.       Они еще долго сидели в молчании, две женщины, молодая и старая. На следующее утро Елена засобиралась в дорогу.       

*****

      Чемодан был собран и ждал хозяйку в холле. Чтобы как-то убить оставшееся время, Елена решила разобрать содержимое своей дамской сумочки и выбросить скопившийся в ней хлам. У нее с детства была дурная привычка засовывать в сумку использованные автобусные билеты, чеки, ненужные квитанции. Вот и сейчас мусорная корзина пополнилась изрядным количеством пожульканых бумажек, и, в конце концов, Елена вытащила на свет Божий сложенный вчетверо листок, затерявшийся во внутреннем кармане сумки. Но то были слова, написанные его рукой…       Просто список необходимых покупок, больше ничего. Его любимое печенье, пена для бритья, бумажные полотенца. Вздор… Она прекрасно помнила, как в один из последних дней заехала с этим списком в супермаркет, а затем, вместо того чтобы выбросить, по неистребимой привычке засунула в сумку.       Это был почерк отца, четкий и красивый. Дитя суматошного века, Елена не любила писем, и, так уж вышло, теперь в ее распоряжении не осталось ни одного собственноручно написанного отцом письма. Кто же знал…       Понимая, что, если она хочет скорее вернуться к нормальной жизни, ей лучше не оставлять этот листок у себя, Елена скомкала его и бросила в корзину. Вслед за листочком в мусор отправился так и не использованный, но ставший ненужным тест на беременность. Бедняга Ральф, у него, верно, все сперматозоиды со страху передохли.       С тяжелым чувством она спустилась в холл, к ожидавшему ее чемодану. Последние минуты перед отъездом – самые томительные. У Елены начиналась новая жизнь, впереди ждала новая дорога.       Удивительная это вещь – одиночество. С ходу и не определишь, что это. Это не социальный статус и даже не образ жизни. Скорее, это – образ мысли. С завтрашнего дня она и только она будет принимать единолично все важные решения. Конечно, в ее жизни остаются и бабушка, и Юрген, и Штусси, и пусть все они очень хорошие… Но тех, кто был ее радостью, ее воздухом – больше нет.       Иногда, в состоянии странной забывчивости, к ней приходила мысль: «Нужно обсудить это с папой», и почти тут же наступало мучительное отрезвление – советоваться больше не с кем. Почему так происходит? И не один раз… Неужели и к ней подбирается безумие?       Просидев еще несколько минут, не в силах больше справляться с чувством, что делает все как-то не так, Елена вернулась в свою комнату. Она вытащила злополучный клочок бумаги, бережно разгладила и засунула меж страниц большого Европейского атласа. Возможно, когда-нибудь настанет время, когда она сможет спокойно, без внутренней дрожи, взять его в руки и вспомнить минувшие дни.       Уже на пороге она мельком взглянула на висевшую в ее комнате картину. Вот, значит, как все кончилось… Голубка может улететь.              

Порт-Саид, день, 01.04.1992.

             Весь этот день Тано и Мария Каридди провели в каюте невзрачного на вид суденышка, стоявшего у мола в ожидании отплытия. По внешним признакам могло показаться, что они находятся в трудных обстоятельствах: каюта поражала убожеством, багажа у путешественников не было, да и сам вид, открывающийся в иллюминатор, был просто отвратителен, как отвратителен с изнанки почти любой торговый порт. По сути же, все было отлично: им удалось в кратчайшие сроки покинуть Европу, не привлекая к себе внимания ни полиции, ни таможни, ни паспортного контроля.       

*****

      Тано мысленно вернулся на несколько дней назад. Тогда, впервые за долгое время, судьба улыбнулась ему. После нескольких месяцев, проведенных в плену у людей генерала Амадея, после участия в рискованной операции по выявлению организаторов наркотраффика из Турции и пресечению прокрутки бюджетных денег, Давиде Ликата позволил им с Марией уехать. Фактически, Ликата пошел на должностное преступление, но ему уже нечего было терять, нечего бояться: пуля, застрявшая в нем несколько месяцев назад, все-таки добила Давиде. Тано и Мария были свободны, но одни в чужой стране. С одной стороны, их будет преследовать полиция при активном участии судьи Конти, с другой – у Тано были все основания опасаться мести тех, кто был заинтересован в поставках из Турции и нес сегодня огромные потери.       Оставив умершего Давиде на месте его последней успешной операции, они сели в машину. Только сейчас Тано заметил, что Марию распирает от желания что-то рассказать.       – Ну, что у тебя?       – Она мне сказала: «Возьми, тебя обыскивать не будут». И дала мне это, – Мария говорила, как обычно: невозможно было сразу понять, кто есть «она» и кого именно не будут обыскивать.       – Что «это», и при чем тут обыск?       – Как ты не понимаешь?! Феда и Давиде доверяли мне и никогда меня не обыскивали. Они не заметили, что я пронесла это.       При этих словах Мария запустила руку глубоко под кофту, и откуда-то из самых недр вытащила упакованный в полиэтилен сверток среднего размера. Включив подслеповатую лампочку, Тано вскрыл пакет прямо в машине. Там оказались деньги, преимущественно доллары, и, самое главное, по два комплекта документов на разные имена на каждого. Паспорта, водительские удостоверения – все как по заказу. Сразу видно, человек подготовился с умом. Из одного из паспортов выпала вчетверо сложенная записка.       – И кто же такая «она»? – Тано спросил больше для порядка, в глубине души уже зная ответ.       – Лена, конечно.       

*****

      Заняться было совершенно нечем, и Тано решил еще раз перечитать записку Елены, как будто в ней мог существовать скрытый подтекст. Она была написана от руки и явно наспех. Он без труда узнал характерный почерк бывшей жены, который был очень мало похож на почерк образованного человека и являл собой полную противоположность мелкому аккуратному почерку Тано.       Елена писала довольно крупно, с сильным нажимом, и сразу бросалось в глаза, что в ее почерке нет ни одной правильной черты. Строчки на листе не располагались горизонтально, а упрямо забирали вверх, буквы в словах имели разный наклон и словно шатались, как пьяные. Пробелы между словами были разной величины, что усиливало общее ощущение беспорядка. Точно таким же разболтанным почерком была написана та, первая записка, но Тано не любил об этом вспоминать. Вот уже три года, как они не живут вместе, но его все еще продолжают раздражать недостатки бывшей жены.              

«Тано,

      я надеюсь, что мое письмо застанет тебя на свободе, живым и здоровым. У нас на воле сейчас явный дефицит информации, поэтому приходится действовать, основываясь преимущественно на догадках. На случай, если вам с Марией придется перейти на нелегальное положение и бежать из Европы, я собрала самое необходимое. Денег не так много, только то, что удалось быстро обналичить, не вызвав подозрений, зато в разных валютах. За паспорта не беспокойся, делали надежные ребята. Я защищала их в восемьдесят седьмом, когда они снабжали фальшивыми документами гастарбайтеров из Югославии. На случай, если вам нужно будет залечь на дно, я сняла квартиру в Вене, ключи именно от нее. Пожалуйста, не светитесь в гостиницах.       Очень надеюсь, что вы уцелеете. Если однажды ситуация изменится, либо тебе или Марии потребуется помощь, сообщи в Церель, и твое известие меня найдет. Надеюсь, адрес ты помнишь.       Время на исходе, не могу больше писать. Желаю удачи вам обоим.       

Елена».

             Мария места себе не находила – видно было, что она сгорает от любопытства прочесть письмо. Она то пыталась зайти Тано за спину и заглядывала через плечо, то просто сидела напротив него с жалобным видом. Она имела право знать, в конце концов, ведь именно она пронесла контрабанду. Наконец, Тано сдался и отдал ей листок. Она прочитала его пару раз, и на ее лице отразилось беспредельное разочарование.       – Мария, что-нибудь не так?       – Она пишет что угодно, только самого главного все равно не пишет.       – Что тебе не ясно? – удивился Тано.       – Она не пишет, любит тебя или нет.