Beef

— И как же? — К. подается вперед, ее глаза горят заинтересованностью, поэтому я тоже наклоняюсь вперед: — Давать. Просто и хорошо давать. Без всяких стеснений и угрызений совести. — Как пошло, — дорогая подруга морщит нос, и я фыркаю: — Ну а ты какой ответ хотела услышать? Что надо дарить каждое утро по розе? Или доплачивать десять долларов в сутки? Это жизнь, моя милая К., грубая, неотесанная и полная подвохов, словно рождественское утро. Кстати, про утро, которое хоть и не было рождественским, но стало очень приятным. И что еще важнее — утро, которое смогло расставить всё по своим местам. — Пахнет вкусно, — я зашел на кухню и сразу направился к готовящей у плиты «хозяюшке». — Как обычно, — Мюррей усмехнулся, — знаешь, я уже привык. — Да, и я тоже, — обнял его и утонул. Он пах блинчиками… и с этим, я понимаю сейчас, к нам приходила стабильность. В этих, казалась бы, рутинных, обыденных и ежедневных ритуалах. Мюррей готовил для нас, и это делало счастливым до безумия. И делает до сих пор. Мы снова смотрели новости, обсуждали глупости и посматривали друг на друга. Мне кажется, мы оба осознали, что между нами есть нечто большее. Чувства. И именно поэтому он со мной мучился, и именно поэтому я пошел на уступки. Именно поэтому, закончив, я отодвинул стул, стянул с себя брюки и нагнулся над столом. Мюррей брал меня столько, сколько ему было нужно, а я кончил два раза с интервалом в минут десять, не больше. Я всё еще чувствовал его в себе, а он уже шептал в мое ухо: — Всё-таки ты очень хорошо усваиваешь уроки… Это правда, К. Я действительно очень хорошо усваиваю уроки, и уроки Мюррея особенно. Конечно, было еще немало ссор и неразберих. Иногда он уезжал, порой я его выгонял, а один раз, представляешь, Мюррей выгнал меня из моего же дома. Просто я вернулся из Барселоны с задержкой в пять часов, а он не желал слушать про самолет… Ладно, самая большая наша проблема была разрешена, притирка случилась. Знаешь, К., когда люди удовлетворены, им любое море по колено, знаешь, да? Они так говорят: «Любое море по колено». Удовлетворены и чувства, конечно. Очень важно, чтобы были чувства, иначе вообще непонятно, зачем живешь, чего ждешь и чего хочешь. Да уж, вот такая вот у нас вышла история… долгая, да, К.? Ты, наверное, уже устала меня слушать? И вообще, когда у тебя рейс? — Ничего и не устала! Хотя, признаться, правда, прошла будто пара лет с момента, когда ты начал рассказ. — К. смеется и поднимает голову к большим настенным часам. — О, боже, осталось меньше трех часов. — Тогда… — меня прерывает собственный мобильный телефон: — Алло? Ты приехал? — Да, припарковался у этого чёртова ресторана. Ты скоро? — Сейчас выходим; и придётся подвезти мою подругу к аэропорту, не могу позволить ей мучиться с такси, — не то чтобы я спрашиваю, но Мюррей отвечает: — Хорошо, — и сбрасывает звонок. — О, неужели я сейчас увижу того самого Мюррея? — К. заинтригована, и я улыбаюсь для еще пущей интриги. Расплачиваемся, покидаем ресторан, и погода, как всегда, неласкова. Ветер звенит в ушах, но я уже вижу машину и Мюррея, сидящего за рулем. — Привет! — К. счастлива, плюхается на заднее сидение и блестящими в полутьме глазами разглядывает моего обожаемого через зеркало. И Мюррей, конечно же, это замечает. — Я так понимаю, обо мне рассказывали? К. заливается добродушным хохотом, и я только и могу, что отвести взгляд. Слышу: — Надеюсь, не очень много… И К. хохочет еще громче. Добираемся до аэропорта со смехом в салоне, шутливыми разговорами и таинственной улыбкой подруги, адресованной мне, каждый раз, когда я к ней оборачивался. Ловлю себя на мысли, что не очень хочу, чтобы К. улетала. Чёрт знает, когда еще ее увижу… а кто, кроме нее, сможет так долго слушать мою болтовню? Мы прощаемся. Она наклоняется ко мне и мажет помадой щеку: — Я надеюсь, ты счастлив, увидимся, — шепчет и в одно мгновение покидает машину. Не могу позволить всё оставить так. Опускаю стекло и кричу, надеясь, что ветер не заглушает: — Я невероятно счастлив, К.! Того и тебе желаю! К. оборачивается, хоть это и вечер, но вижу ее улыбку, словно в дневном свете. Нет, всё-таки прощаться по-человечески она не умеет. Только как-то таинственно, что ли. — Подруга эта всегда путешествует налегке? — Мюррей врывается в мою грусть. — Да, потому что никогда не задерживается надолго. Мы направляемся домой. Впереди красные фары машин, рядом — Мюррей… который желает поговорить: — Так что ты ей про меня рассказал? Она так смеялась и всю дорогу с меня взгляда не сводила. — Только хорошее, — признаюсь, но умалчиваю детали. Только вот он копает, и чувствует, что копать надо: — И что-нибудь интимное, да? Покайся, и я тебя прощу. — Ну, может, рассказал несколько моментов… — и губы так и норовят в улыбке растянуться, сложно контролировать, — но, поверь, всё только хорошее. — Знаю я твоё хорошее… — Мюррей усмехается. — Для тебя всё то хорошее, что погрязнее. Пожалуй, на такое ответить нечего. И чтобы сегодня ночью меня не втянули в то, что «погрязнее», молчу и надеюсь, что тема стухнет. Как бы не так: — Ты рассказал, что я достался тебе за деньги, да? — косится на меня, и машина тормозит на светофоре. — Наверняка именно это ты рассказал, и вы весь вечер смеялись на тему того, что я «некий проститут». — Ты сам это выдумал. — Нет, нет, я знаю, я тебя знаю, ты это точно рассказал, — кивает, машина трогается. — Надеюсь, хотя бы рассказал, что больше мне не платишь? Упомянул, что я больше не такой корыстный? Я отворачиваюсь к окну и стараюсь не смеяться. А я ведь забыл, забыл упомянуть этот момент. — Нет, но зато она знает, что ты любишь секс. Мюррей смеется и бросает взгляд через зеркало. Лукавый взгляд, с хитрецой, и шепот-то у него с хрипотцой: — Я тебя трахну…