Он

Дженсена выламывает, выкручивает, он горит, превращается в пепел и оживает снова, чтобы еще и еще раз лишь мгновение спустя погибнуть. Он мертв изнутри уже давно и до сих пор не понимает, как это случилось. Хочется понять до воя, до ломоты в теле и гула в воспаленном мозгу, но снова — ничего. Пустота, черная, глухонемая, точно вырытая могила на ночном кладбище, дразнит своей неизвестностью и страхом внезапного, возможного познания. Джаред рвет Дженсена, вытягивает на свет истинную сущность его мертвой души. Дженсен понимает, что это, но не понимает почему. Кажется, он кричит, бьется, вырываясь. Но что-то мрачное, горячее, лишь недавно родившееся в сознании, шепчет: «Ты хочешь!» Совершенно точно, что он свихнулся. Вслед за своим палачом. Маньяком. Психом. Правильные мысли. Правильные слова. Джаред болен, опасен. Но удовольствие течет по венам током, требуя, завывая, растворяясь и разгораясь снова. Вчера — друг, близкий и родной, вхожий в дом, сегодня — ночной кошмар, разрывающий на части, привязавший к себе, просочившийся в самую сущность. Когда он переступил этот порог? Как можно было упустить, не заметить так близко, вплотную не увидеть очевидного: жаркие взгляды, прикосновения, странные, неуместно долгие объятия? Возможно, Джаред всегда был им — незнакомым, голодным и жадным, поведенным на чужой боли. Он был призраком, слонявшимся по дому и по жизни Дженсена, изучившим его привычки, болезни, пристрастия и слабости. Джаред смог забраться так глубоко, как не мог бы сейчас проникнуть даже его долбящийся внутрь член, выворачивающий наизнанку, заставляющий стонать и жевать губы — не от боли, а от уже тщетных попыток не орать, не умолять: больше, сильнее, глубже. Сейчас Джаред использует свои познания по полной. Он пришёл к нему днем, обернувшимся адом. Дженсен сам впустил его. В дом Джаред вошел гостем, а в тело, позже, ворвался как хозяин. Джаред угрожал, шипел в ухо, ломал, заставлял верить. Он хотел — и он взял. Как умел. Как привык. Отрицавший свою эгоистичность, отрекшийся от богатства семьи, сейчас Джаред восполнял потребность во власти, используя худшее, что может работать против человека — его слабость. Семья Дженсена могла в мгновение превратиться в воспоминание, болезненное прошлое с именами, выбитыми на могильных плитах. И Дженсен сознательно похоронил себя, закрыл дверь в спокойную, обычную жизнь. Правильный, умный мальчик Джаред — отличник, гордость колледжа и семьи, слишком идеальный, чтобы быть настоящим. Дженсен больше не контролировал свое тело, отступил, отдав его выжженной темноте внутри себя. И сейчас она умоляет взять грубее, быстрее, откровеннее, насыщаясь кровью, болью и похотью. Дженсен даже не ужаснулся, когда осознал, что не помнит лица своей жены, он не мог представить ее улыбки, он забыл, как звучал смех его дочери. Все наглухо вытеснил этот змеиный шепот, стоны, которые Джаред выдергивал из Дженсена, которые издавал сам. Дженсен забыл прикосновение теплых губ по утрам и вкус горячего кофе, он перестал нуждаться в молчаливых диалогах за обедом и прогулкам по выходным. Джаред — всегда улыбчивый и открытый, дружелюбный и забавный парень из соседнего дома — превратился в монстра, приносившего боль и дарившего удовольствие в ней, ломавшего границы внутри и снаружи, делая бесполезным любое сопротивление. Джаред стал тем, кто не знал слова «нет» и не принимал отказов. Превратился в того, кто сейчас заменял собой яркий, светлый мир на густой и темный сумрак наслаждения, пропитанный криками, звуками шлепков и ощущением сдавливающего артерию тонкого шелка на шее. — Хочешь… Знаю, ты всегда хотел, — не вопрос — констатация факта. — Сильнее, — не просьба — мольба. Дженсен понимает, все это уже произошло, но он не понимает, когда и как. Сейчас, пропитываясь заново собственным потом, извиваясь на белоснежных простынях, он впервые осознаёт, что жив.