Несхожесть

      Владыка не знал, откуда она взялась у границ его владений. Дрожащая, грязная, испуганная и просто жалкая. Его положение требовало заботы о страждущих – и он приказал показать ее лекарям, а затем временно поселить в одну из комнат. Подальше от собственных покоев. Да и в принципе подальше.       Она не знала языка. Никакого. Ни эльфийского, ни даже вестрона. Говорила на каком-то гортанном наречии, грубом и непонятном. И одежда. Странная одежда, чужая, грубая, как и ее речь.       Волосы черного цвета со скучным серым отливом и такие же скучные серые глаза. Даже внешне незнакомка была чужой: чужой разрез глаз, чужой разлет бровей, чужие скулы, чужая линия рта. И все какое-то грубоватое.       И ее походка, дергающаяся, резкая, как будто незнакомке переломали ноги. Походка была ужасна.       И песни, которые она порой пела, думая, что ее никто не видит – они были ужасны. Ни мелодии, ни ритма, просто шум. Эти песни ни капли не походили на песни, что когда-то пела Она…       В один из вечеров, в преддверии праздника, незнакомке выдали платье. Оно оказалось ей слишком длинным, и, идя по переходам, поднимаясь по лестницам, она путалась в подоле и спотыкалась. И это тоже было ужасно. И ни капли не походило на Ее летящую походку, когда, казалось, Она будто парила над землей…       Незнакомка боялась оружия. Любого. Робко держала ножи за рукоять, а лук и вовсе обходила десятой дорогой. В ней ничего общего не было с Той, что в упоении битвы танцевала с клинками, а со стороны казалось, что с молниями…       Незнакомка пыталась учиться. Эльфийский давался ей тяжело, и от первых слов, слетавших с ее губ, хотелось заткнуть уши и прекратить это издевательство. И она видела это, ощущала насмешку и презрение. И все равно училась. И наконец-то смогла говорить, хотя речь ее была грубой и резкой. Как она сама. И ничего похожего на Ее мелодичный голос...       Она не делала причесок, не носила украшений, даже платья выбирала самые обычные и незатейливые. Она была простой, как земля под ногами. И не было в ней тайны, как в Той…       Она читала. Научившись понимать, она почти все время проводила за книгами. И постоянно заправляла мешавшую прядь волос за ухо, а та все время выбивалась вновь. И был жест этот резким, грубым, и не было в нем грации.       А зимой она выбегала на снег босиком, лепила какие-то фигуры, падала в сугробы, смеясь сама себе. И после на дорожках оставались следы, и первозданность, нетронутость зимы сходила на нет. Она не умела созерцать красоту издалека, как Та, что была здесь когда-то… Ей нужно было все потрогать, все испортить.       Осенью собирала желтеющие листья в охапки, лежала на земле, бездумно глядя куда-то в небо, и Владыке порой казалось, что ее нет здесь, что душа ее улетела и теперь в неведомых мирах. Но она возвращалась, вновь и вновь, и шла заниматься и читать книги, и все так же суетливо заправляла выбившуюся прядь…       Придя с дождя, она устраивалась у камина, вовсе не замечая того, что с ее одежды натекала огромная лужа, и грелась, блаженно щурясь. И он любил исподтишка наблюдать за ней в такие моменты, когда она, казалось, излучала счастье.       И в неспешных беседах над книгами он тоже нашел какую-то смутную прелесть, и в том, как она, силясь подобрать нужное слово, нечаянно ломает перо, и как рассеянно водит этим пером по бумаге, задумавшись о чем-то своем…       А однажды, морозным зимним утром, на заиндевевших окнах появились надписи-пожелания доброго утра и хорошего дня. Владыка лишь усмехнулся, отлично зная, чья это работа, и осторожно подправил один символ, слегка кривоватый.       И приказал затопить камин, едва по весне она ушла в дождь. Знал – когда вернется, вновь будет греться, блаженно щуря глаза. И заснет у камина. И он, как много раз до этого, отнесет ее в комнату.       И на очередном пиру вдруг приказал слугам приготовить ей место рядом. Ему пронзительно не хватало ее непокорной пряди и резкой руки, вечно возвращающей ту на место. И когда она шла к нему, испуганно путаясь в подоле своего платья и не понимая, зачем ее сюда позвали, он вышел к ней навстречу.       И танцевал с ней, чем поверг гостей в дикое изумление.       Ему было легко поддерживать ее, неуклюжую, спотыкающуюся и отчаянно краснеющую. И нравилось ощущать дрожь ее рук на своих плечах.       А глубокой темной ночью, когда ни солнца, ни луны не было на небе, лишь только звезды, он рассказывал ей о них. О звездах. Об эльфах. О мире. Она, не полагаясь на свою память, старалась записывать, и он улыбался, видя смешные ошибки в словах.       Глядя в ее серые глаза, испуганно распахнутые, он видел в них звезды на бесконечно черном полотне, видел ручьи, ломающие лед, видел отблески каминного огня и серые росчерки дождя. Он заправил непокорную прядь за ухо, маленькое и округлое, человеческое, и она в страхе отшатнулась.       Тогда он привлек ее к себе, заключая в кольцо рук, показывая, что никуда не вырваться, показывая, что она в безопасности, прижимая к себе сильно, до боли, пока она не перестала дрожать.       Нежно касаясь губами ее волос, пахнущих снегом, шепотом осенних листьев и журчанием горных рек, он прикрыл глаза. - Я любил женщину… Ты совсем на нее не похожа.