Две кружки пунша на Штефансплац

Дорога была бесконечной. По крайней мере, в этом Тёма Борисович пытался убедить Николая. Наверное, если подбирать слова, «извелся» приходило на ум сразу. А потом «повышенная тревожность», а еще «синдром Пятачка». Жаль, что трость не позволяла Николаю сделать одно праведное дело – треснуть Тёму по голове: слишком легкая. Трость. Погнется еще ненароком при соприкосновении с твердокаменной глыбой, которая у некоторых вместо головы. Попытка прикрикнуть на Тёму, пятисотая, не меньше, в очередной раз терпела крах. Либо это нужно было делать куда громче или решительней, либо на Тёму в принципе не действовало ничего легковесного. Поэтому Николаю не оставалось ничего, кроме как терпеливо сносить суету, которую горазд был создавать вокруг себя Тёма Борисович. Дорога была не самой длинной, но или погода подпакостила, или людей было чрезмерно много, то ли и то, и другое, и третье, а еще экзистенциальная усталость, которая накатывает на всех к концу года, но до аэропорта пришлось ковылять слишком много, и даже сам рейс не казался после нее ни утомительным, ни долгим. Как бы там ни было, Николай даже начал сердиться, потому что куда больше, чем гиперзаботливость Тёмы, его раздражало всеобщее настроение: он не был против помощи, но он категорически отказывался воспринимать предложения о ней, высказанные сюсюкающим голосом. Отчего-то их выпадало на его долю слишком много: сотрудники аэропорта, словно сговорившись, обращались с ним как с тяжело больным. И Тёма: «Коля, осторожней, здесь налево, а здесь ступенька, осторожней, здесь поворачиваем налево, еще немного, сейчас турникет». И злиться бы Николаю и дальше, если бы он не понял одну вещь: Тёма как бы не больше его самого волнуется, потому что это была их первая совместная заграничная поездка. Они долго планировали ее. Нет, не так: они долго решались. Уговаривали и отговаривали друг друга, убеждали, чтобы в следующую секунду завести волынку на совсем противоположную тему. Тёма жаждал посмотреть с Николаем то Прагу, то Барселону, то еще что-то, тут же сбивался, смущался из-за своей собственной неловкости, начинал извиняться перед Николаем из-за своей бестактности, и Николаю – как более зрелому, более выдержанному, приходилось утешать своего торопыжку и убеждать, что ничего особенного, более того: он видит, пусть и не глазами, но видит же! Куда больше, чем готовы за ним признать всякие там зрячие товарищи. А уж окунуться в рождественский гомон, внюхаться в запахи, развлечься какими-нибудь аттракционами – так здорово же! Спасибо мирозданию и программистам за скайп. И отдельное спасибо доктору Kowalewskij, который, только заслышав, что они планируют, тут же сказал: «Отлично! Так ведь мы можем с вами встретиться». Затем он исчез на пять минут, чтобы вернуться и сказать: «Алеша согласен. Мы подберем гостиницу, а вы уж будьте любезны, озаботьтесь билетами». Перед таким авторитетом оказалась бессильна самая отчаянная трусость Тёмы Борисовича. Он поерзал на стуле; Николаю показалось, что он заломал руки или попытался вырвать клок волос на голове или где-то еще на теле. Ему отчаянно хотелось вредно засмеяться, но он мужественно давил в себе веселье, потому что большой ребенок Тёма Борисович, даром что ответственный специалист и взрослый человек, мог вспыхнуть и обидеться. Поэтому Николай мечтательно заговорил о том, как давно ему хотелось побывать в каком-нибудь романтическом городе, но все не складывалось, то с сопровождающим что-то не задавалось, то с деньгами, то со временем. А тут все, просто все к их ногам, да еще и такие замечательные гиды предлагают свои услуги безвозмездно, то есть даром. Тёма, который упорно не хотел верить в мягкое сердце и золотой характер доктора Kowalewskij, угрюмо угукнул и сбежал. Он вернулся через пару минут. За это время успев побывать в ванной, вернуться на кухню и включить чайник. – Можно было бы и турагентством воспользоваться, они бы тоже подобрали нормальную гостиницу, – буркнул он, усаживаясь рядом. Николай потянулся к нему. Хотелось надеяться, что Тёма, его ершистый Тёма, пребывающий в растрепанных чувствах и переживающий из-за невиданной ответственности, которую так ловко взвалил на него Лев, не увернется. И – нет, он не увернулся. Николай положил руку ему на щеку и осторожно провел по коже пальцами. – Доверься опытным людям. И просто – доверься. Можно подумать, ты ни разу не клянчил у них фотографии тех мест, где они побывали, – хмыкнул он и улыбнулся. – Я не клянчил, – буркнул Тёма. – Лев Матвее... – он замялся. – Ковалевский. Лев, да, – поправился он. – Кхм. Лев. В общем, он сам присылал. – На Лёвку он тоже отзовется. Корона не спадет, – развеселился Николай. Тёма выскользнул из-под его ладони, вскочил, сбежал на кухню. Оттуда крикнул, спрашивая, какой чай Коля будет пить. – Горячий! – весело отозвался Николай. Тёма с удивительным постоянством отказывался помнить, что у Николая очень чуткий слух. И помимо крика, он слышал и бормотание – Тёма тихо ругал себя, Николая, Ковалевского и вообще. Формальности, которые им пришлось улаживать, – с визой, билетами, чем там еще, совершенно не затронули Николая. Он воспринимал все эти хлопоты как нечто неизбежное, пусть и неприятное, а значит, нечто, что следует пережить. Артем же отчего-то суетился втрое больше обычного, по триста раз уточнял все возможные детали, доводил до белого каления простых, все видевших и ко всему привычных служащих, а по ночам долго ворочался, словно его во все бока кусали какие-то демонята. Несколько раз он даже вскакивал и бежал проверять документы, просматривал сообщения, словно от того, что он обнаружит недочеты ночью, к утру они исчезнут сами собой. Аэропорт был огромным. Хотя едва ли. Если верить Артему, так он был просто гигантских размеров. Если верить себе – большой, но не впечатляющий. Театр вполне мог оказаться ненамного меньше, не говоря о концертах, особенно тех, стадионных. Тёма Борисович все рассказывал, что видит, сбивался, еще раз проверял паспорт и билеты, снова перепрыгивал на рассказы о том, что видит, смущался сам от своей болтливости, извинялся – и снова говорил что-то быстро, сбивчиво, волнуясь. Николай рассеянно улыбался ему, вслушивался в то, что творится вокруг – и наслаждался. Чем ближе к цели, тем больше ему нравилась идея провести с Артемом десять дней в Вене, да не просто так, а еще и со Львом встретиться. Ради этого удовольствия можно было и потерпеть. Людей, которые толкались, обгоняя странную парочку – мужчину с напряженной спиной, глядящего странно неподвижными глазами прямо перед собой, но мимо других людей, и молодого вроде парня, которого держал за руку этот мужик. Людей, которые переговаривались, высказывая самые разные предположения по их поводу, и Николай еще раз убедился: обладать слишком острым слухом все-таки фигово. И еще одних людей, которым ничего не стоило бросить в спину ему и Артему: сидел бы дома и не высовывался, а не таскался где ни попадя и мешался под ногами. Вроде как и считаешь себя привычным к таким вещам, а все равно слишком велик шанс оказаться мишенью таких слов, когда меньше всего готов – и заболит, закровоточит. Николай продолжал рассеянно улыбаться, подчиняться детальнейшим и совершенно ненужным инструкциям Артема, только непроизвольно сжимал трость сильней обычного, чем было удобно, до судороги. В аэропорту затея с рождеством за границей казалась никчемной, неудачной идеей. Но это Николаю. Тёма, успокаивавшийся тем более, чем ближе они подходили к стойке, все меньше разбрасывался инструкциями, все чаще проверял погоду, делился планами, мечтами, надеждами, и все тяжелей было Николаю улыбаться. Он подошел к регистраторше, положил паспорт на стойку, сложил трость, опустил ее и сжал руку в кулак. И девушка, молодая совсем, судя по голосу, начала говорить медленно, отчетливо и громко, как с больным ребенком. Взлет задерживался. То ли с обработкой корпуса самолета была заминка, то ли просто не давали разрешение на вылет; Тёма ёрзал рядом, то успокаивался, переводил дыхание, решительно выдыхал воздух, то снова вытягивался в кресле, пытался что-то усмотреть, в салоне и за иллюминатором и тихо сообщал Николаю, что видит. Как будто он мог что-то видеть за толстым стеклом в пять часов утра. Погода была пасмурной, из-за огней аэропорта невозможно было ничего рассмотреть, но он все тянул шею к иллюминатору, больше по извечной туристской привычке, а может, из-за детского любопытства. Николай представлял себе его жесты и отвлекался от тоскливых ощущений, переполнявших его. И ладно бы это было связано с самой поездкой – ее-то как раз смысла не было страшиться. Раз Ковалевский сказал, что организует все, что можно, он это сделает. На очень осторожно высказанные опасения, что дело в том, что из знания иностранных языков у Николая только английский с репетитором дюжину лет назад, англоязычная же музыка, и, ну ладно, «Чингисхан» с его Москвой – самая немецкая изо всех песен, тот только отмахнулся. И еще он слепой. – Ты дурак, а не слепой, – любезно сообщил ему на это Ковалевский. – Ты человек с ограниченными зрительными возможностями, чтобы ты знал. С соответствующим удостоверением. А дурак ты не по удостоверению, а по натуре. Здесь никому дела нет до этого, народ еще и рад будет тебе помочь. Но если ты трусишь... – ехидно продолжил он и резко закончил: – Тогда на самом деле лучше отказаться от поездки. – Пошел ты, – огрызнулся Николай. – Я тоже буду рад тебя видеть, – самодовольно отозвался Ковалевский. – Так бронь не отменять? – Не отменять, – тихо ответил Николай. Он долго смеялся категоричности Ковалевского, удивлялся себе самому, и казалось, что этот разговор подстегнул его на решительность, на упрямство, на стойкость, с которыми он готовился к поездке и – что было куда более непростым делом – на то, чтобы выносить Тёму и его хлопотливость. И все-таки когда они уселись в кресла, страхи вернулись к Николаю. Дело было даже не в том, что он оказывался зависимым не от одного лишь Тёмы, а и от двух других людей, которые наверняка могли распорядиться своим временем совершенно иначе. Дело было в том, что он пытался осмыслить: вот они сейчас взлетят, и будут лететь на высоте десяти километров, а под ними пустота – как что? Словно если бы Николай смог представить себе эту пустоту, ему стало бы легче. Он пытался. Заставлял себя успокоиться, отвлечься, снова пытался. Стюардесса покатила тележку с завтраком, Артём перегнулся через него, начал оживленно с ней переговариваться, привычно оперся рукой о ногу Николая, и он было поднял свою, чтобы взять Тёму за руку, но передумал и в воздухе сжал в кулак и опустил ее. Артём взял кофе и передал его Николаю, и это, казалось бы, должно было его успокоить – ан нет, снова гулко застучало сердце, снова завертелись мысли то о пустоте под ногами и о том, что от нее его отделяет всего ничего – жалкая прослойка из жести и механики, то о том, что будет дальше, по прибытию. И дальше – пересадки, большой и страшный город Москва, снова полет, и неизвестно, встретят ли их Лев и Алеша, поспеют ли, или что-то случится с ними в дороге, и тогда? Артём мирно дремал, положив голову на плечо Николаю, а он все вслушивался в странные, незнакомые звуки, внюхивался в запахи, пытался их опознать, и странное дело: он начал успокаиваться. Стюардесса прошла мимо, вернулась, нагнулась и спросила ужасно дружелюбным голосом, все ли у него в порядке. Он слышал, как она говорит с другими – иначе. Более отстраненно, что ли. Тоже дружелюбно: корпоративный кодекс, лицо компании, что там еще вынуждает их вести себя, как офигенно вежливые андроиды, но то они. А то он. И он сказал, что все просто замечательно, и поинтересовался, где они летят. Стюардесса охотно рассказывала. Он охотно задавал вопросы, и время летело. В Москве что-то изменилось. В Артёме, в первую очередь. Николаю казалось, что он куда более насторожен, что ли. И он спросил: – Все ли с вами в порядке, о великий и могучий Тёма Борисович? – А что такое? – поспешно отозвался Артем. – Уж не боитесь ли вы страшного молоха по имени Москва, который пожирает бедных и несчастных деток вроде вас? – предположил Николай, сжимая его руку. – Ну вы скажете тоже, господин Тихомиров! – вспыхнул Артем и даже отстранился. – Что за апокалиптические мысли? – Точно такие? Не апоплексические? Вы же не собираетесь свалиться от испуга и ужаса в обморок прямо на мои белы руки и оставить меня на растерзание этому чудовищу на букву эм? – он пошевелил пальцами, повернул голову к Артему, улыбнулся – попытался подмигнуть. Они однажды провели целый вечер, учась делать это – подмигивать. Чудесный, невероятный вечер. Тёма все возмущался, что Николай сжимает веко слишком медленно, совсем не игриво, а ведь цель подмигивания – как раз в игривости, в шуточности, и вообще Николай Андреевич слишком уж серьезно относится к своей мимике. Сработало – Артём толкнул его локтем в бок и злобно зашипел, что не понимает ни непонятной шаловливости господина Тихомирова, особенно с учетом места и времени действия, ни его извращенного чувства юмора, которое мало того что не имеет никакой связи с реальностью, так еще и переоценивает и его белы рученьки, и способность Тёмы Борисовича падать в обморок от простого чиха мироздания. И он потащил Николая дальше с удвоенной энергией. – Ну и куда ты полетел, балбес? Я же не угонюсь за тобой, – шутливо ворчал Николай. – Еще бы. В твоем возрасте только у печки сидеть и кряхтеть о былых свершениях. А ты все в цивилизацию рвешься, – бурчал Артём. – Кстати о цивилизации. Как великий и могучий Тёма Борисович смотрит на то, чтобы воспользоваться ее благами в виде фаянсовых ватерклозетов? – Я просто фигею с твоей куртуазности, – неодобрительно произнес Артём и остановился. Он оглянулся, очевидно. Воскликнул: – Нам туда. – Туда – куда? – флегматично поинтересовался у воздуха Николай. Артем тяжело вздохнул. – Туда – налево, – терпеливо пояснил он. Этот аэропорт был другим, но это тоже был аэропорт. Николай не мог объяснить, из чего складывался этот образ – бесконечные помещения? Невероятное количество людей? Жуткое обилие звуков? Постоянные объявления, которые он не мог различить, с его-то способностью распознавать звуки? Жуткое количество каких-то киосков с самыми разными товарами, о которых считал необходимым поставить его в известность Артем? В общем, это тоже был аэропорт. И это был другой аэропорт. И наконец им оставался еще один. И самолет. Такой же незнакомый и вместе с тем такой же – самолет. Наполненный иными запахами, гудящий чуть иначе, но тоже самолет. И схожее дружелюбие в голосе стюардесс, и похожее желание помочь. И недовольство, волнами исходящее от Тёмы, когда стюардесса слишком увлекалась своим желанием оказаться полезной инвалиду по зрению. Это кому-то Николай инвалид. А Тёме он самый что ни на есть Коля, и не сметь на него покушаться! Стюардесса отошла. Николай предпочел не озадачиваться, что она может подумать о них. Хотелось надеяться, что она – толерантный человек, который не будет фыркать за их спиной всевозможные оскорблялки типа модных ныне обвинений в бездуховности. Артем перегнулся через Николая, по-хозяйски опираясь на его ногу, посмотрел ей вслед. – У нее, между прочим, кривые ноги, – торжествующе прошептал он Николаю и уселся. – Кривее, чем у тебя? – вежливо спросил Николай. Ответом ему было молчание. Пять секунд. Десять. И тихий смешок. Николай улыбнулся и откинулся назад. И третий аэропорт. Совершенно незнакомый. Абсолютно другой. Другой воздух, звуки, запахи. Сердце лихорадочно билось; судя по тому, как очаянно сжимал его руку Тёма, и его проняло. – Стой здесь, жди, я за багажом, – деловито приказал Артем. – Ты же будешь в порядке? – отойдя на полметра, спросил он. – В полном, – невозмутимо произнес Николай, перехватывая обеими руками трость. Он замер и прислушался. Само помещение не должно было отличаться от других. Наверное. Николай слышал русскую речь, но она была сильно разбавлена английской. Немецкой. Еще какой-то немецкой, неуловимо, но отчетливо отличающейся. Английской, которая тоже звучала по-особенному. Французской. У него спросили: «Alles in Ordnung?». На его осторожное «Sorry?» женщина повторила вопрос, уже на английском. Николай улыбнулся, попытался подобрать слова, чтобы сказать: да, в порядке, он ждет друга, сопровождающего. Женщина спросила у него, нужна ли ему помощь. Им. Николай поднял глаза к потолку, усердно подбирая слова. Получилось сказать, что они в порядке, что их ждут люди, которые знают город. Его друг забирает багаж. Женщина сказала что-то невразумительное и – «Merry Christmas». – Thank you, – ответил Николай и протянул ей руку. Она пожала ее, как и спрашивала – энергично, и рукопожатие у нее было крепкое. Она, кажется, отошла, а в голове у него вертелось: «Merry Christmas». И наконец он услышал Артема, который тащил за собой чемодан – Николай сразу опознал этот звук. – С рождеством, Тёма Борисович, – весело приветствовал его Николай. – Скажи-ка: оно здесь ощущается? – Ага, – зачарованно отозвался Артём. – Они все, что можно, украсили. А служащие бегают в санта-клаусовых колпаках. Ну, знаешь, такие, красные, с белой оторочкой. Блин, – осекся он. – Они такие, маленькие и конусами. Не у всех, конечно, но у некоторых. Я даже у одного таможенника видел, представляешь? – Поверх фуражки, что ли? – скептически спросил Николай. Тёма, как всегда, с жаром начал описывать, сбиваясь на цвета и краски, извиняясь, пытаясь заставить себя придерживаться более осязаемых вещей, и снова перескакивая на цвета. Николай слушал его – и не слушал, улыбался, послушно шел к воротам и – волновался. – Лёвка не объявлялся еще? – некстати спросил он. Артем замолчал, очевидно, полез за телефоном. – Ой! Точно! Алеша прислал эсэмэску. Они доехали нормально, уже ждут нас у входа. – Он остановился, чтобы прочитать сообщение. Николай слушал его, поправлял сумку на плече – и пытался удержать в узде нетерпение. Иногда ему очень хотелось треснуть Тёму посильней. Перед ними шло много людей, и за ними – тоже. Николай вслушивался в голоса, в акустику, внюхивался в запахи – и ему казалось: какие там тридцать с лишком лет? Ему двенадцать, в лучшем случае двенадцать, и его отправили в летний лагерь. Это жутко здорово – это жутко, точка. Первые два дня просто невероятно жутко, а затем – здорово. И он вслушивался в голоса, надеясь, что если Лёвка с Алешей где-то поблизости, то они подадут знак. – Осторожно, здесь проход, – мимоходом бросил Артём. Он, очевидно, высматривал их с неменьшим нетерпением. Николай проверил телефон – он молчал. И – наконец: – Николенька, драгоценный ты наш, здравствуй! Здравствуй, свет-Андреич! Николай рывком высвободил руку, которой держал Тёму рядом, и протянул ее навстречу Льву. Тот ухватил ее, притянул Николая к себе, прижал изо всех сил, так, что кости хрустнули, и похлопал по спине – так, что легкие зазвенели. – Добрались-таки, – прошептал Лев. – Я уже думал поднимать всех собак и вас разыскивать. Как доехали? – Лёва, ты можешь с чистой совестью воспользоваться моим носовым платком, если не хочешь осквернять свой недостойными истинного мужчины выделениями слезных желез, – раздался невозмутимый Алешин голос. – Ты можешь быть спокоен, я никому не скажу и даже сожгу платок по окончании выделений. Добрый день, я очень рад, что вы наконец доехали, и кое-кто не будет изводить меня возмущениями, что самолеты смеют летать по расписанию. Николай смеялся, протягивая ему руку. – Ах, друг Алеша, – говорил он. – Мы стареем, становимся сентиментальными и нетерпеливыми. Хотя некоторым это свойственно изначально. – Уж не себя ли ты имеешь в виду? – оживился Лев, кладя руку на плечо Николая и снова прижимая его к себе. – Помню, помню, как ты рыдал над лагерной лирикой. Представь, Алеша, детский оздоровительный лагерь «Парус», песни под гитару, что-то ужасно надрывное о любви девочки и мальчика, гордые четыре аккорда на фанерной коробке, по недоразумению называемой «гитара», и Коленька, тихонько шмыгающий носом в такт аккордам. – Я подозреваю, если эти четыре аккорда пытался изображать ты, а особенно если ты еще и подвывал, Николай всего лишь оплакивал свой слух. Я отлично его понимаю, – вежливо ответил Алеша. – Мы наконец сойдем с прохода, или ты хочешь организовать здесь кемпинг? Лев засмеялся. Так, как Николай смеялся, вслушиваясь в Тёмины хлопоты на кухне: он мог ругаться, осекаться, вслух перечитывать рецепт, негодовать, какой он неумеха, а Николай наслаждался. Он оглянулся, разыскивая Тёму, протянул ему руку. Крепко сжал ее, чтобы хрустнули кости, чтобы Тёма не сомневался: самое главное – он рядом. В машине Лев требовал, чтобы они занесли вещи в гостиничные номера и немедленно отправлялись на рождественский рынок, пока на нем много людей и всякой всячины. Алеша настаивал на отдыхе в разумных пределах, обращался то к Николаю, то к Артему, спрашивая, как долетели, какая погода у них дома, огрызался на навигатор, шипел на светофоры и на водителей, и снова что-то спрашивал. Артем отвечал, но ему куда интересней было смотреть по сторонам; Николай чувствовал это по паузам, по тому, как двигалась его рука. Если бы его спросили, чего он хочет, Николай честно ответил бы: тишины. Но он готов был подождать. Даже на восемь часов ожидания был согласен. Было забавно слушать Льва, объяснявшегося с администратором гостиницы на немецком языке. Было еще забавнее говорить с ним же на своем английском. Было любопытно знакомиться с гостиницей, подниматься наверх, осваиваться в номере и вслушиваться в шаги за коридором, поджидая Льва. Разумеется, он не усидел. Решил наведаться. Стукнул по двери и открыл ее. Зашел, устроился в кресле, начал расспрашивать, что да как да как дела, как долетели, словно и не говорили об этом только что в машине. Сам отвечал на вопросы, которые ему задавал Николай. Посмеивался над Артемом, который изнывал от любопытства: ему тоже хотелось спросить: а как работается здесь врачам? Вообще, что из себя представляет местная медицина? Разговоры оказывались бесконечными; только что говорили на одну тему – и уже перепрыгнули на другую. Только что говорили о том, что австрийцы пекут к рождеству – и уже почему-то о ремонте в онкодиспансере, и Артем возмущался, рассказывая Льву, что за фигня там творится и как глупо перераспределили помещения. Только что говорили о новейших аппаратах для кардиохирургии – и Алеша рассказывает о том, как Лев решил купить новую кухню, и все это – под стоны и недовольные возгласы Льва. Только что говорили о перестановках в кардиохирургии – и уже Лев рассказывает, что ознакомился с брошюркой для чайнико-туристов, и они просто непременно должны посетить один кабачок, который там рекомендуют, он даже заказал там столик. Поздним вечером Артем улегся на спину рядом с ним и долго, протяжно, смачно вздохнул. – До чего город красивый, – довольно прошептал он. – Он так здорово пахнет, просто здорово. Чувствуешь? Фигово, конечно, что погода гадкая, в снегу все это было бы так здорово, так романтично, правда? – Слякотно, я так подозреваю, снег бы засыпался за шиворот, насыпался в ботинки и хлестал в лицо. Тебе дома снега мало, Тёма Борисович? – тихо отозвался Николай. Артем повернулся к нему. – Ты доволен поездкой? – спросил он. – Она еще только начинается, – усмехнулся Николай. – Дай срок определиться, торопыжка. Артем хмыкнул. Кажется, улыбнулся, прижался лбом к его предплечью. – Я выключаю свет, – прошептал он. Николай вместо ответа провел рукой по его спине. Артем заснул; Николай вслушивался в его дыхание и улыбался. Поездка была великолепной идеей, пусть и казалось временами, что обязательно случится какая-то фигня и все сорвется. Ему не спалось – он все вслушивался в новые звуки, которых недалеко от центра было предостаточно: народ веселился вовсю, даром что время было позднее. Николай закрыл глаза, а в голове все вертелись впечатления прошедших суток: их переезды, перелеты, самые разные голоса, самые разные впечатления. Он заснул, и, кажется, ему снились служащие аэропорта – непонятно, какого, и скорее всего у них на голове были те самые совсем маленькие красные колпачки с белой опушкой. Наверняка были, пусть Николай и не мог их видеть. Николай проснулся совсем рано, проверил время, осторожно высвободил руку из-под головы Артема, тихо прошептал ему, заворочавшемуся: «Спи», и направился в душ. Время было раннее, что-то около половины седьмого. Оставаться в номере не хотелось совершенно, и Николай решил спуститься вниз, в бар. Внизу дежурил все тот же администратор. Увидев Николая, он поспешил на помощь; пришлось говорить, что все в порядке, он легко осваивается, но было бы здорово выпить кофе. И действительно: было здорово. Администратор охотно рассказывал о гостинице, о себе, о рождественском рынке, задавал вопросы о страшной и ужасной России, выслушивал ответы и отзывался на них с такой забавной интонацией: «Да ладно?!». Николай услышал Артема, спустившегося по лестнице, повернулся. Артем поздоровался с администратором, и в его голосе читалось облегчение: все-таки не сбежал... Он попросил сделать кофе себе, еще один Николаю, и они разместились за столиком в рекреации. – Совершенно замечательный кофе, – пробормотал Артем, принюхиваясь. Николай угукнул. – Времени почти восемь утра. Скоро Алеша и Лев должны подойти, – продолжил Артем. Николай снова угукнул. – О чем ты думаешь? – требовательно спросил Артем. – Здесь стоят настоящие елки? – произнес Николай. – Запах такой хвойный. – С очень длинными иголками, – охотно подтвердил Артем. Николай вытянул руку, Артем поднес ее к рождественскому венку, стоявшему перед ними на столике. – До чего же народ здесь любит это дело, – недоуменно усмехнулся Николай. – Здорово, – согласился непонятно с чем Артем. – Здорово, – подтвердил Николай. – О чем ты думаешь? Тёма Борисович пожал плечами. Николай почувствовал это. Улыбнулся, прикрыл глаза. – И я о том же, – тихо сказал он. – А не хочешь отправить Лёвке эсэмэску, что мы отправились на Штефансплатц? Давай, поднимайся. Пусть они дрыхнут. А нас ждут великие дела. – А завтрак? – обиженно спросил Тёма Борисович. Николаю живо представилось, как он нетерпеливо ерзает в кресле. – Ну хорошо, после завтрака, – смилостивился Николай. Тёма Борисович был ужасным поводырем. Просто отвратительным. Он отвлекался на всякие мелочи, восторгался мельчайшими деталями, порывался фотографировать все и вся, пытался живописать Николаю, что видел и как это здорово, и как он непременно должен сделать еще один снимок. Это было замечательно. Они пили пунш; Артем говорил по телефону, пытаясь объяснить Льву, где они находятся; Николай краем уха вслушивался в разговор. – Ковалевский сказал, что ты длинноухое непарнокопытное животное, – сурово произнес Артем. – От такого слышу, – флегматично отозвался Николай. – Или ты не согласен? Артем красноречиво промолчал. – Знаешь, я все-таки могу уже сейчас сказать, – неожиданно сказал Николай. – Здорово, что мы сюда приехали. Артем обнял его со спины, прижался, шумно задышал ему в затылок. – Здорово, – согласился он с чем-то иным.