Тайна

Mozart L'Opera Rock La Troupe - Le Bien Qui Fait Mal D'espairsRay – Dope

      Скучно. Кто вообще сказал, что совместное времяпрепровождение в нерабочие дни может быть интересным? Вначале Такаюки отбирает любимый бас, ссылаясь на то, что ему не слышно фильм, потом Эйки от этого фильма его же и отвлекает собой, а мне… что остаётся мне? Виновник затеи, а заодно и хозяин квартиры потерялся где-то на расстоянии между кухней и уборной, и возвращаться, кажется, не собирается. И понять его можно бесспорно. Когда на экране до тошноты предсказуемо мелькают кадры какого-то боевика, а перед тобой, на диване, разворачиваются события совершенно другого, но тоже предсказуемого жанра, действительно хочется сбежать. Вот только время уже позднее, а на такси тратиться не хочется ровно в той же степени, в какой не хочется идти домой пешком. Прогулка затянется часа на полтора, а это уже неплохой аргумент, для того чтобы отправиться хотя бы на поиски дополнительной дозы алкоголя, которая, вполне возможно осталась припрятана хитрым Шинго на утро или же другие, не менее скучные вечера.       Хотя в том, что скучно не только мне, я глубоко сомневаюсь. Уже вставая с кресла, слышу тихий шепоток смущённого барабанщика и его же жеманное хихиканье, выдающее в нём многое. Например, тот факт, что пить он никогда не умел, ну или же то, что тому же Такаюки совершенно на это плевать. Они могли бы для приличия удалиться в соседнюю комнату, но… посягнуть на святая святых – спальню вокалиста, духу не хватало бы ни у кого и ни в каком состоянии. Араи говорил, что Куга наверняка там держит рабов, пишущих ему такие изощренные тексты, а Эйки предпочитал молча краснеть, тая за своим ангельски-невинным видом куда более пошлые предположения, в которые мне не хотелось забредать, собственно как и в запретные чертоги. В конце концов, у каждого могли быть тайны.       Почему-то, именно сегодня, одна из таких тайн приоткрылась и для меня.       Я услышал его стон. Жалобный, едва ли не плачущий. Голос Шинго, который вряд ли можно перепутать с чьим-то иным даже после пары бутылок вина, приносящих некую легкость и рассеянность, но никак не потерю рассудка. Скорее инстинктивно, нежели действительно осознавая, что нужно делать, я приоткрыл первую же дверку, наугад и вопрос о требующейся помощи застрял в горле комом, так и не обретя голос.       Кажется, он неплохо справлялся и без всякой помощи со стороны. Оперевшись на край ванной, стоя на коленях со спущенными джинсами, он совершенно не замечал того, что оказался уличён за своим занятием, и я мог ещё какое-то время безнаказанно лицезреть нашего вокалиста в такой нескромной позе. Прогибаясь в спине совсем по-кошачьи, он ласкал себя без доли стеснения, позволяя влажным пальцам откровенно скользить меж блестящих от смазки ягодиц к тугому колечку мышц.       От нового его всхлипа, когда первый палец легко скользнул внутрь жаждущего удовольствия тела, я лишь прикусил губу, силясь не выдать своё присутствие, но когда, добавляя второй палец, он принялся тихонечко выстанывать моё имя… это было куда большим испытанием. Алкоголь в крови, казалось, воспламенился и за доли секунды, сменился, куда большим ядом – непреодолимым желанием. И Куга, сам того не зная, это желание только усиливал.       - Шиндо-сан… если бы только хотел, если бы только желал… - из-за шума крови в ушах услышать его фразы полноценно становилось невозможно, да и не требовалось этого, когда фантазия предлагала столько вариантов взамен не услышанного. Это была слишком открытая и вместе с тем возмутительная провокация, тот, кто любил играть на сцене властного лидера, на деле прятал в светлой невинности своего дома такой приятный сюрприз. – Шиндо-сан…       Уже чувствуя, как улыбка заставляет губы исказиться в самой лучшей гримасе коварства, я обернулся назад – нашего возвращения явно не ждали и, более того, ему бы были сейчас откровенно не рады. Не видя больше причин для отказа своим желаниям и желаниям вокалиста, я шагнул внутрь комнатки, наугад защёлкивая замок за собой.       - Ватару? – я не мог пропустить этого выражения на прекрасном, чуть раскрасневшемся лице. Его привлекательный приоткрытый рот с обкусанными губами, эти великолепные, расширяющиеся, от ужаса быть пойманным, глаза. Вне всяких сомнений, он был шокирован своей забывчивостью и теперь сполна показывал всем своим видом, как не ждал подобного исхода. Поспешно одёргивая занятую руку и пытаясь натянуть спешно одежду, он выглядел невероятно провокационно, чтобы можно было списать свою поспешность и возможную грубость, чуть позже, именно на это.       - Ты звал меня, я пришел, - невозмутимость в голосе наверняка стоила половины потраченных нервов – не меньше. Но за усилившийся испуг с примесью изумления в его глазах это была самая подходящая плата.       - Ты всё слышал? – голос дрогнул и… только теперь я осознал, до какой же степени наш вокалист, наш… мой маленький проказник переигрывает. Его выдали не глаза, продолжающие упрямо лгать и играть испуг, а всё тот же чудный голос, буквально пропитанный нотками любопытства.       - Всё, что ты и хотел мне сказать, - кивок и спешное опускание на колени. Моя рука вплетается в его до неприличия мягкие волосы и чуть сжимает их у корней, не позволяя ему не то что встать - голову поднять как следует. Я могу только догадываться, как зло горят сейчас его глаза. Я могу только предполагать, сколько всего он уже успел навыдумывать в поиске удачного момента, для соблазнения. – Продолжай то, что начал…       Он пробует возразить, но чуть более крепко зажатые в кулак прядки и прикосновение моего, ещё спрятанного одеждой, паха сменяют слова беспомощным шипением. С его стороны глупо отрицать, что всё идёт по самому лучшему и желанному из известных им планов, и потому ему остаётся лишь согласиться, покорно поддаваясь на требование. Чуть отстраняясь, я принимаюсь расстёгивать брюки, потому как долго и спокойно наблюдать это зрелище просто не хватит сил. Он растягивает себя самостоятельно, добавляя к двум пальцам третий, стонет, а я чувствую как дрожит его тело от желания. За эту картину можно продать душу, но я лишь обхватываю его возбуждение рукой, даря несколько уверенных скользящих движений, от которых он выгибается сильнее прежнего. И стонет… чёрт, стонет так сладко и громко, что об этой ночи наверняка узнают не только согруппники, но и соседи.       - Шиндо-сан, - вновь этот жалобный голосок. Отчего-то именно сейчас ему нравится называть меня в непривычной манере, это что-то вроде его личного фетиша, в котором голос выдаёт то, особенное отношение ко мне, которое просто не может не льстить. Вынимая пальцы из себя, он поддаётся назад и просит так откровенно, что как бы мне не хотелось подразнить его вновь, остаётся лишь последовать его просьбе, слыша в ответ расслабленный выдох.       Притягательная гладкость чужой плоти обхватывает член тугим пленом удовольствия. Заставляя, вынуждая двигаться без всякого намёка на жалость к вокалисту, и он… остаётся благодарен за такой подход. Его слов, так похожих сейчас на бред, не собрать воедино, как и рваной череды пошлых стонов и резких выдохов. Вспотевшие ладони с громким звуком скользят по кромке ванной, и мне приходится перехватить его под животом, поднимаясь лаской выше, спасая от случайного падения. Благодарный выдох и скулящий всхлип от задетых сосков слетают с его губ почти одновременно. Его губы… это отдельное желание, тайная страсть, которой сейчас хочется коснуться неимоверно. Хочется чувствовать их сладость, прикусывать до крови и продолжать при этом вдалбливать покорное тело в кафельную гладь холодного пола, но… Это безумие граничит с неожиданно нежной мыслью о том, как хрупок этот человек, о том, как важно беречь его и ублажать.       Он стонет, подтверждая, что последнее мне всё ещё делать удаётся. Поддаётся назад вымаливая двигаться в темпе выбранном им, и… пусть в эту ночь его желания станут чуть более реальными, а после. Уже наедине, в той же сокровенной спальне, можно будет пытать его бесконечно долгое время, даря ласку и отбирая её вновь, подменяя болезненностью укусов и голодом от неудовлетворённых до конца прихотей, но… всё это позже. А пока… впиться до синяков в молочную белизну бёдер, начать двигаться чуть быстрее и раствориться в ощущениях, вперемешку с мелодией его голоса и жаром, пропитанного нашей страстью помещения.       На самом пике, изнывая от захлёстывающих эмоций, он всё же умудряется прогнуться в спине так, чтобы наши губы могли соприкоснуться. Впивается жадно, будто бы не только поцелуй готов вытребовать – душу выпить. Стонет прямо в губы и эта капля становится последней мелочью, заставляющей сорваться в бездну порока и удовольствия приносимого им. Ему даже не требуется помощи рук, чтобы кончить следом, довольствуясь только ощущением заполняющего тело жара, он срывается сразу после меня и в глазах его плещется безумие в равной доли с восхищением.       Он приоткрывает пересохшие губы, силясь что-то сказать, но слов нет, да и не нужны они сейчас – лишние и по сути своей глупые. Только поцелуй, как подтверждение взаимности испытанного. Куга улыбается. Он оседает на пол изнеможенный так неожиданно, что я еле успеваю его подхватить, позволяя избежать малоприятного удара. И прижать бы его к груди, да только он отстраняется гордо, показывая всем своим естеством, что не так слаб, как сейчас представляется мне. Встаёт, показательно приводит себя в порядок у зеркала, а я лишь немо отмечаю белёсые следы семени на одетых им джинсах. Это всё ещё не сон, в крови не осталось и намёка на опьянение, но от ещё слишком ярких ощущений принесённых близостью остаётся силён всё тот же голод – желание большего. Желание повторения.       - Знаешь, наверное, я всё-таки могу сделать для тебя исключение и покажу свою спальню, - неожиданно заявляет Куга, разворачиваясь ко мне и протягивая вперёд руку, в желании помочь подняться с пола. Оказанная им честь веселит, несомненно, но гневить только-только оттаявшего ко мне душой и телом Шинго просто нет смысла.       Кто знает, какие приятные открытия таят иные части его дома и другие потаённые уголки души.