На круги своя

Сколько бы столетий ни проходило, принц всегда помнил, что дома его ждут. Как бы далеко от дома он ни забредал, возвращался всегда как можно скорее и никогда не забывал не только свои чертоги, но и того, кто правит ими. Как бы одиноко ни было в долгих походах, он знал, что не он один тоскует в ночи, когда единственное, что может согреть место рядом, — ты сам. Как бы ни были ярки звезды на небе, для принца они были в сотни раз красивее, когда отражались в знакомых с самого детства глазах. Как бы ни были ему милы встречные на пути эльфы и эльфийки, милее всех был иной лик. И в каждом своем отражении он видел его, и сердце тогда с еще большей яростью тянуло в сторону дома, молило вернуться. Сколько бы раз принц ни отказывал ему в этой вечной просьбе, делал он это с трудом. Леголас знал, что любить отца такой любовью нельзя, но это было так приятно, что дух захватывало, стоило лишь пустить одну мысль о Владыке в свой разум, а мысли о нем были там всегда. Но самым главным было знание о том, что все настоящее, взаимное. Порой было сложно поверить в это, порой все казалось лишь невозможной выдумкой, но от этого воспоминания о мгновениях, что принадлежали лишь им двоим, были ярче, слаще, чтоб в случае чего никогда не забыть этого. Но эльфы не забывают, потому и Леголас помнил все в мельчайших деталях: от теплоты губ до самого крошечного шрама на многовековом, вечном теле. Но самым приятным было знание о том, что Владыке так же хорошо известно тело сына, как сыну — Владыки. Леголас знал, что любить отца такой любовью опасно, но от этого становилось лишь интереснее, жарче. До подгибающихся коленей, до дрожи во всем теле, до потери пульса, до момента, когда мира вокруг больше нет, как и мыслей в голове, только бесконечно долгие объятья, невозможно мягкие губы и голос, что шепчет порой постыдные вещи. Запрещено, опасно, но слишком приятно, интересно, жарко, чтоб разорвать то, что связывало Владыку и принца. Да и не под силу кому-либо или чему-либо разорвать эту связь между эльфами, уже ступившими за грань, которую отец и сын переступать не должны. Поэтому когда Леголас стрелой взлетел по ступеням, замерев в толпе празднующих победу эльфов в нескольких метрах от высокого отцовского трона, он знал, что этого момента с таким же нетерпением ждал не он один. Трандуил скинул жаркую мантию, оставшись в золотистом одеянии, струящемся к полу и плотно прилегающем к фигуре. Владыка сидел, замерев, вальяжно развалившись на троне. Он прикрыл глаза и изредка двигал рукой, сжимавшей кубок. Чуткий эльфийский слух вовсе не обращал на песни арф и флейт, на высокие голоса и еле слышный топот ног, кружащихся в танце, внимания; он, миновав все это, выхватывал из шума плеск вина в кубке, чуть свистящее дыхание отца, шелест его одеяний при редком и еле заметном человеческому взору движении. Острые эльфийские глаза сквозь толпу ловили малейшее движение черных ресниц, пальцев, унизанных перстнями. Леголас остановил взгляд на размеренно и как-то сонно вздымающейся груди, и от этого у самого в груди разлилось тепло, поднимающееся кверху, отчего щеки наверняка порозовели, и опускающееся книзу. Принц знал, что так любоваться отцом нельзя, но по-другому не мог, как и не мог Трандуил отвести взгляд от сына, ни когда он был еще ребенком, ни многие годы спустя. Леголас упустил тот момент, когда Владыка, почувствовав пристальный взгляд, который мог принадлежать лишь его сыну, повернул голову, склоняя ее вбок. Принц начал упускать происходящее с того момента, когда столкнулся с ним взглядом, когда колени начали подрагивать, а сердце зашлось в радостном стуке и теперь билось, казалось, где-то в горле. Он бы продолжил упускать все, если бы Трандуил не поднялся нарочито медленно, будто пробуждаясь от долгого сна. И Леголас знал, что отец действительно пробуждался, как пробуждался он сам, каждый раз встречаясь с ним после долгой разлуки. Это был страшный одинокий сон, но пробуждение было приятнее всего. Танцующие вокруг эльфы не замечали своих повелителей, продолжали веселиться и лить Дорвинионское на столы, торопливо разливая вино по кубкам, открывали все новые и новые бутыли, прикатывали все новые и новые бочки. Никто не заботился о сохранности кладовых, потому что в такую ночь, когда празднуется падение Мордора, заботиться о чем-либо совсем не хотелось. И сам принц уже не волновался, что их застанут, в том, чего показывать нельзя, как и Трандуил не беспокоился, что поданные вдруг увидят его без холодной маски, увидят таким, каким он был лишь с сыном. Таким, каким с сыном быть никак нельзя. Неловко оттолкнув плечом одного из эльфов — он не заметил, кто это был, ибо все эльфы в это мгновение были для него на одно лицо, — Леголас пробрался ближе к отцу, уже спустившемуся вниз, и замер, смотря на Владыку снизу вверх, затаив дыхание и чуть прикрыв глаза. Он так истосковался по запаху родного тела, что сразу же отыскал его сквозь десятки других. Эльфы ничего не забывают, но, несмотря на это, принц безумно боялся забыть мягкость его кожи, что, почти не задумываясь, схватил дрогнувшую руку, прикоснулся губами к перстням, а затем, незаметно для других, стал целовать пальцы и тыльную сторону ладони. Принц стремился заклеймить своего Владыку, напомнить, что из всего мира он выбрал его. Из сотен прекрасных эльфиек и столь же прекрасных эльфов он избрал собственного отца. Напомнить ему о его собственном выборе. Тысячи эльфов по всему Средиземью, а они выбрали друг друга. Да и могло ли быть иначе? Разве может кто-то знать их лучше, чем знают они друг друга? Трандуил первым решился прервать неловкие, торопливые ласки сына, но лишь для того, чтоб перехватить длинными пальцами его подбородок, задирая голову. Бесконечная зелень схлестнулась с цветом неба, породив собой то, от чего воздуха вдруг стало так мало. Трандуил с шумом вдохнул сквозь сжатые зубы, хватая принца за плечо, когда у того вдруг стали подгибаться колени. Оба ждали этого момента невозможно долго и оба не могли себе позволить насладиться в полной мере, не здесь, не в толпе. Здесь они отец и сын, наедине — нечто большее. Но страшнее было не это, а то, что некогда они боялись, что этот момент может вовсе не настать. По ночам Леголас с дрожью представлял, как, вернувшись домой, найдет на месте великих чертогов лишь развалины с телом отца, что защищал свое королевство до конца. По утрам Трандуил с замиранием сердца ждал гонца, что принесет ему сломанный лук сына, самого сына или же просто подойдет к трону и молча покачает головой. Но самым страшным было то, что оба допускали подобные мысли. Сглотнув, Владыка схватил со стола свой кубок, ловко вырвал из рук одного эльфа бутыль с Дорвинионским. Пробка легко выскочила из горлышка, и вино полилось в кубок, плюясь красными каплями, когда ударялось о дно. Протянув Леголасу кубок, эльф молча наблюдал, как сын подносит его к губам, не сводя глаз со своего отца, делает осторожный, несмелый глоток, а за ним еще один. И он живой. Трандуил знает, что его сын жив. Он может просто любоваться им, наслаждаться этой мыслью. Оба живы — вот что самое счастливое в этом моменте. Знание, что они друг без друга пошли через эту войну, но больше ничему не под силу разлучить их. Но одно дело смотреть, другое — прикасаться, обнимать, пальцами зарываться в золотые волосы. Владыка обхватил пальцы принца, держащие кубок, и чувствует, как он крепче сжал их, словно хочет оставить вмятины на металле. Владыка помогает ему допить вино, сильнее наклоняя кубок, в каком-то ступоре наблюдая, как красные капли стекают с губ по подбородку, когда Леголас не успевает проглатывать вино. В резком порыве он вырвал у того кубок, допивая остатки вина, и тут же подушечкой большого пальца поймал особо крупную каплю на подбородке, поднимаясь вверх, стирая мокрую дорожку, останавливаясь на губах. Молодой эльф замер и опустил глаза в пол. Он не забыл эти ощущения, когда отец прикасается нежно, медленно, будто спрашивая разрешения. Он не забыл вкус его тела, не забыл его запах. Но после столь долгой разлуки это кажется чем-то новым. Принц поднял на короля глаза, смелея, делая шаг вперед, чтоб быть ближе. И еще мокрыми от вина губами обхватывает отцовский палец, не принимая дальше ногтя, на миг задерживается, языком пробегает по подушечке и со счастливой улыбкой отстраняется, отводя взгляд. Трандуил улыбается в ответ, чувствуя, как с души падает тяжелый камень. Не исчез за столькие месяцы трепет между ними, не разверзлась пропасть. В такие моменты, в какой бы огромной толпе они ни находились, для отца и сына вокруг не было никого, лишь они одни, тишина и то, чего не должно быть между столь близкими эльфами, но что так до потери сознания приятно. Дверь бесшумно захлопнулась, оборвав свет факела, на мгновение ворвавшийся в темноту. Трандуил, поведя плечами, скинул мантию, которую несколькими минутами ранее ему на спину накинул Леголас, теперь так же заботливо поймавший ее в воздухе. Они молчали, но в этой тишине не было того чувства, будто им нечего сказать друг другу. О нет, многое нужно было сказать, но это, казалось, было им не нужно. Не сейчас, не в этот раз. Трандуил зажег свечи, принося в покои свет и именно ту атмосферу, по какой они истосковались, какую любили, которая лишь им принадлежала. Владыка медленно опустился в высокое витое кресло, снимая ветвистую корону и перекидывая длинные волосы за плечи, откинулся на спинку и прикрыл глаза, тихо выдыхая воздух и крепко сжимая подлокотники. Леголас понимает все без слов: так у них было положено — знали, когда молчать, когда говорить, а когда кричать; вели молчаливые диалоги, все всегда понимали. Любили друг друга не словами, а взглядами, любили губами, руками. Принц отложил мантию и легкой, летящей походкой приблизился к отцу, принимая из рук того тонкий гребень, по обыкновению задерживая пальцы, чтоб дольше почувствовать тепло отцовских рук, чтоб подольше не отпускали мурашки, бегущие от одного такого прикосновения, невинного, казалось, но так много значащего. Проводит гребнем по светлым волосам раз, другой, третий, а потом понимает, что уже давно остановился, выпустив гребень из вспотевших пальцев, просто зарываясь ими в мягкие волосы. Он устал без отца, он истосковался по нему. Сейчас ему в тягость были эти недолгие прикосновения, это молчание. Тело, разум — все требовало большего, долгожданного, запрещенного, но того, что нельзя не полюбить. Целует в самую макушку, задыхается от аромата короля — крепкое вино, смешанное с запахом леса, чистым, нетронутым сауроновой тьмой, — зарывается носом в волосы, цепляется отцу в плечи, заставляя того вжаться в кресло и его спинку. Трандуил застывшим взглядом разглядывал эту картину в большом зеркале напротив; выступы кресла неприятно вдавливались в кожу. Ему нравится чувствовать прикосновения сына, но сейчас ему хотелось чувствовать длинные пальцы не на плечах, а губы — не на макушке. Он закрывает глаза, а когда открывает, то в них плещется то, что просто не могло появиться в них, не тогда, когда Леголаса не было рядом. То, что спало долго-долго, наконец пробудилось, заставляя эльфа откинуть голову назад, шеей чувствуя дерево, закинуть руку за голову, хватая пальцами принца за шею, наклоняя вперед, притягивая к себе все ближе и ближе, так, как должно быть, так, как правильно, но так запретно. Будто заново пробует мягкие губы на вкус, сначала даря лишь невесомый поцелуй, от которого у обоих голова идет кругом. Чуть коснулся губ языком, смелея, будто в первый раз, раздвигая, проникая, сминая, требуя и, наконец, срывая тихий стон с уст сына. Это становится последней чертой, которая отделяла его от сына. Невидимая черта, воздвигнутая страхом потерять, страхом, что это сон. Но эльфы не спят так, как люди, им не снятся сны. Трандуил подскочил с кресла, прижимая сына к себе, щекой касаясь шелковистых волос, еще пахнущих дорожной пылью и кровью. Леголас обхватывает отца поперек талии, позволяя тому прижимать его голову к плечу. Принц находит то, что почему-то упустил. Впервые за годы он не заметил, что отца что-то тревожит. Он был слишком аккуратен. Владыка всегда был нежен с Леголасом, но в этот раз он был нежен по-другому. Он будто боялся спугнуть его. Младший эльф понял: его отец просто боялся, что сын ему чудится. Принцу тоже порой в совершенно незнакомых лицах чудился Трандуил, иногда ему хотелось броситься незнакомцу навстречу, обнять его, сказать, как скучает, как любит. Трандуилу же, когда он сидел в гордом одиночестве на троне, мерещился сын, поднимающийся по ступеням к нему, сжимающий в руке неизменный лук. Но то все были игры голодного до друг друга разума, сейчас же все было настоящее, живое, теплое, до невозможности любящее. «Любящее» можно поцеловать, можно зарыться в его волосы, обнять. Можно сделать много разных вещей, которые, несомненно, приходили в голову обоим. Владыка отстраняется, целует сына в лоб и замирает, опуская мокрые от слез ресницы. До него в полной мере дошла вся реальность происходящего. Его мальчик, его жизнь, смысл, любовь — его все, он вернулся домой. И Трандуил знает, что сын гнал лошадь, не жалея, что не отдыхал, лишь бы поскорее попасть в родное Лихолесье, как Леголас знает, что отец ночами не отдыхал, не смыкал глаза и даже не так часто брал в руки кубок с любимым вином, боясь упустить момент, когда его кровь и плоть вернется домой. И радость встречи, полное осознание, что все позади, крепкие объятья, мягкие губы, тела, в которых долгие месяцы не разгорался тот пожар, — все, что у них было в этот момент, да большего и не нужно было. Старший эльф позволяет эмоциям взять верх окончательно и склоняется к сыну, вновь обнимая его, но на этот раз крепче. Обхватывает шею, пряча лицо в плечо, и не отпускает, лишь сильнее прижимается, когда руки Леголаса стискивают бока в ответ. Но после Леголас быстро отстраняется, заглядывая в самую зелень, надеясь увидеть там то же, что играет в его глазах. Он видит свет звезд Элберет в отцовских глазах, как видел всегда, но он знает, как знал всегда, что за светом прячется то, что другим показывать нельзя. Другие не поймут, другие осудят, но он — никогда, ибо любит то же, что любит отец, ибо жаждет того же. Трандуил позволяет сыну взять минутный верх, сплетая их языки, то отстраняясь, то вдруг опять нападая. Владыка отвечает неохотно: такова его игра, и принц всегда знает, когда пора играть. Леголас знает нрав отца, знает его постоянство, но не с ним. С сыном Трандуил непредсказуем, с ним он не контролирует себя, с ним он такой, каким очень давно не был ни с кем. Такой, каким его видели немногие эльфы. Это своего рода привилегия, очень-очень редкая награда и очень-очень почетная. Трандуил может тихо всхлипывать от нахлынувших чувств, а в следующее мгновение толкать сына на столик, прижимая всем телом, мгновенно беря над ним верх. Сына оторвали от отца, послали на войну, заставили сражаться, рисковать жизнью. Одно целое разобрали на две отдельные частички. А то, что было разобрано, необходимо собрать заново. Владыка целует сына в последний раз и медленно сползает на колени. Ловкие, ничего не забывшие пальцы наспех расстегивают ремень. Он не выдает своего волнения, как Леголас, запрокинув голову и со всей старательностью опираясь о край стола, сдерживает стон, когда столь знакомые пальцы будто специально касаются натянутой бугром ткани. Наконец, разобравшись с ремнем, эльф рывком стягивает с сына штаны. Леголасу больше не кажется, что в глазах отца сияют звезды, теперь ему мерещится, что тусклое пламя свечей зажигает яркие, опасные огоньки, такие знакомые и долгожданные. - Ada… Принц первым нарушает их долгий немой диалог, застонав, когда Трандуил проводит рукой по всей длине члена, нарочито медленно, дразня. И еще раз, заставляя сына вновь выдохнуть сквозь стон его имя, прежде чем касается горячими губами, собирает капельки смазки. Обхватывает головку, затем вбирает до половины, умелым языком заставляя принца чуть прогнуться в спине. Король поднимает глаза, но Леголас не смотрит на него — он вцепился дрожащими пальцами за стол, кусая губы. Отец все такой же, он ничуть не изменился; как и прежде, не торопится, растягивая сладкую муку. Владыка отстраняется, вновь пробует сына на вкус, на этот раз захватывает весь член, помогая себе рукой. Весь мир сошелся на влажном языке отца, мягких губах, ласкающих разгоряченную плоть, звуках, с которым Владыка вновь и вновь берет в рот, и том незабытом, но будто новом удовольствии, что волнами расходились по всему телу. Трандуил пальцами касается яичек, и принц уже, не стесняясь, стонет на всю комнату, толкаясь в рот короля. Это возвращает их жизнь на круги своя. То, как было до злосчастной Войны Кольца, до Братства, всех этих хоббитов, когда еще орков, пауков и прочей мерзости было меньше, а лес не отталкивал своими чащами, а наоборот — манил путников своими древами и умиротворенной тишиной, отнюдь не пугающей. Леголас зарывается в волосы отца, давит на макушку, призывая захватить орган полностью. Ему позволяют направлять, управлять. Принц задает особо быстрый темп, путая золото волос. Эльф прогибается в спине, едва не падая на стол, издает стон, почти сошедший на крик; Владыка у его ног забирается под платье, сквозь ткань штанов сжимая болью отдающий член, и кончает секунды спустя после сына, пачкая белье, стонет, так и не отстранившись. Он покорно проглатывает все семя, что может проглотить, а что не может, то выступает в уголках губ. Удовольствие не успевает утихнуть, когда король поднимается с пола, почти наугад находит плечи сына, поднимает того со стола и впечатывает в зеркало. Тянется через стол, губами с белыми каплями касается губ сына, смешивая его же сперму со слюной, играет их языками. Леголас обхватывает лицо Владыки руками, отстраняясь от холода стекла, прижимаясь к горячему родному телу, ощущая себя бесконечно счастливым, живым. И шепчет между поцелуями: «Meleth nín. Любовь моя». Трандуил задирает ему рубашку, с досадой отрываясь на долгие секунды от распухших от поцелуев губ, стягивает ее через голову и вновь возвращается к лицу наследника, пальцами сжимает твердые соски. Принц стонет отцу в рот и почти сползает со стола, обхватывая длинными ногами его бедра. Отец стонет, опускается к шее, посасывая соленую от пота кожу. Торопливо стягивает свои одеяния, уже путаясь в ткани, тянет вниз испачканное белье и вновь прижимается к своему мальчику, теперь уже кожей груди чувствуя тепло его тела. Больно кусает, когда Леголас обхватывает члены рукой, пальцами размазывая вновь выступившую смазку по обеим головкам сразу. И это то, что не кажется ошибочным, отвратительным, запрещенным. Больше нет. Не тогда, когда губы собирают влагу с тела; не тогда, когда острые зубки чуть покусывают кончик ушка; не тогда, когда сильные руки сжимают ягодицы, чуть разводя в стороны. Это уже давно стало правильным, важным, большим, чем просто секс. Они не стеснялись своей любви, того, как реагирует тело на тело. Кому какое дело до осуждающих взглядов и шепотков за спиной, когда все, что важно, — зелень одних глаз со звездами Элберет и огнем в них и пронзительная голубизна других. Как небо и земля, то, что должно быть вместе, как бы далеко ни находилось. Отец и сын — единственно верный вариант. Трандуил поднимает юношу на руки, медленно опускает на чистые простыни, специально приготовленные к приему вернувшегося с войны сына. Леголас сминает их, приоткрывает губы в стоне, когда отцовский палец обводит колечко тугих мышц, чуть надавливает. Владыка наклоняется к самому уху, покусывает мочку, второй рукой чуть приподнимает голову сына, заставляя смотреть на дразнящую его руку. — Скажи, ión, — сладкий шепот только распаляет принца, заставляет его податься вперед, ближе к пальцу, к желанному удовольствию, жажда которого тянет внизу живота, но Владыка вовремя отступает; Леголас досадливо скулит, — кто-нибудь прикасался к тебе там? — Эльф возвращает палец на место, вновь водя по кругу. — Находил ли ты в ком-нибудь утешение, когда отца не было рядом? Или же, — губы от уха перемещаются к губам сына, шепча прямо в них, — ты успокаивал себя сам? У Леголаса не находится сил ответить, он лишь стонет, перехватывая руку отца и медленно вводя палец в себя. Чуть вскрикивает, когда Трандуил, не мешкая, добавляет еще один, проталкиваясь глубже. На этот раз его Владыка не позволяет управлять собой; он помогает судорожно вцепившемуся эльфу разжать пальцы на его запястье и заводит руку за голову, тут же припадая к приоткрытым губам готового на все принца. Размеренно двигает пальцами, лишь приближаясь к чувствительному бугорку внутри, но не касаясь его. А затем добавляет третий палец, и с явным удовольствием наблюдая, как стоны наследника становятся более сбивчивыми и громкими. Король лизнул губу принца, тот сразу же стремится закусить ее, выгибаясь молодым, сильным телом навстречу отцовским ласкам. Трандуил ловит каждый полувскрик эльфа, сжимает член в руке, наблюдая за тем, как входят его собственные пальцы в узкий проход любовника. Мажет смазкой пальцы, протягивает сыну, раздвигая его губы. Ему нравится смотреть за тем, с какой готовностью принц принимает их, посасывает, пошло причмокивая. Ему нравится смотреть, как он выгибается всем телом, подается вперед, насаживаясь на пальцы короля, в кулаке держа истекающий член, то и дело принимаясь двигать рукой. — Расскажи мне, Legolas, как ты трогал себя в ночи, когда все твои спутники спали. Тебе ведь нравилось это, да? То, что тебя могут застать за столь приятным занятием, однако неподобающим эльфийскому принцу. — Пальцы покидают нутро. — Ты представлял отца, когда вводил в себя пальцы? Помогал ли себе луком? Скажи, сын, лук — лучший любовник, чем я? Леголас чувствует, как непроизвольно краснеет, как краснел всегда, когда Трандуил заводил с ним такие речи. — Лучше? Принц поднимает затуманенный страстью взгляд на отца, подается вперед, успевая лишь куснуть того за губу, затем падает обратно на смятые простыни. — Нет, ada, не лучше. Владыка лукаво улыбается, медленно сползает с дивана, еще шире раздвигая ноги принца. — Потому что лук не может так. И касается губами сморщенной дырочки, проталкивая язык туда, где еще минуту назад игрались с чувствительной кожей длинные пальцы. Принц силится дотянуться до головы отца, потянуть на себя за волосы, но каждый раз руки останавливаются, падая на простыни, сминая их, когда язык и руки доводят до исступления, заставляя юношу кричать, буквально молить о том, чтоб отец взял его. Такова их игра, которая никогда не надоест. Трандуилу нравится, когда сын умоляет его, нравится подводить его к самой грани и останавливаться, не завершая начатого. Молил Леголас как-то по-особенному, с особой страстью, что даже похоть в его глазах не казалась такой порочно-грязной, какой она была в глазах любовников и любовниц короля, с которыми он был раньше, пока не избрал сына своим единственным. И молодой эльф наслаждался их странно правильным безумием. Он не знал мужчин до отца, но ни одна женщина, будь то эльфийская или человеческая, не заставляла его чувствовать то, что заставлял отец. И, несомненно, еще ни с кем он не взывал в ночах к Творцу, ничье имя не кричал так громко, никому не позволял прикасаться там и так, где и как прикасался Владыка. Трандуил пополз, как змей, вверх, минуя золотистые паховые волосы сына, прижатый к животу член с ярко-розовой головкой, оставил несколько поцелуев на груди, обвел языком горошинки сосков. Садится, притягивая дрожащего от нетерпения и возбуждения сына, устраивает на своих бедрах и не сдерживает стон, когда члены вновь соприкасаются. Эльф целует сына в шею, крепко держит за талию и покорно ждет, закрыв глаза, вдыхая запах сына — дорожная пыль и запах светлой и радостной весны, в которую и родился его мальчик. Задыхается, когда головка преодолевает сопротивление мышц. Внутри сына узко, безумно тесно, жарко, головокружительно приятно. Леголас вскрикивает, всем телом прижимаясь к отцу, не опускаясь дальше. Слишком острые ощущения, как в первый раз, боль пульсирующая то ли в одной-единственной точке, то ли пробивающая все тело, сквозь которую пока не прорывается даже грамм удовольствия. Трандуил шепчет что-то успокаивающее, поглаживая сына по мокрой спине, затем входит дальше мучительно медленно, останавливаясь и давая привыкнуть к острым ощущениям. - Не бойся, - шепчет принц, целуя короля в лоб. Обвивает его шею руками, хватая за золотые волосы на затылке, и насаживает на член, принимая его до самого конца, несколько раз коротко вскрикивая, а затем утыкаясь Владыке в плечо. Трандуил начинает медленно двигаться, помогая эльфу, вцепившемуся ему в плечи. То выходит почти до конца, то медленно входит на всю длину; не успевает поймать момент, когда движение становится более резким, а Леголас кричит на всю комнату не от боли, а от наслаждения. Король переворачивается, подминая под себя сына, начинает резче, быстрее, сильнее вбиваться в подрагивающее от каждого движения тело. Леголас вовлекает его в смазанный поцелуй, не прекращая постанывать. Руки беспорядочно блуждают по телу, а сам любовник шепчет что-то совсем неразборчивое, задыхаясь от натиска собственных ощущений. От тесноты принца, от его стонов, заставляющих стонать с ним в унисон; захлебывается той единственно верной и ничуть не отвратительной любовью, какая только может быть между ними. Сжимает член принца в руке. Пара быстрых движений, несколько непопадающих в нужный темп, плоть Трандуила проходится по простате — и эльфийский принц заходится в протяжном крике, головой упираясь в подушки, спину же отрывая от кровати; струя горячего семени ударяет по руке отца, груди, животу. Владыка успевает перевернуться на спину и еще несколько раз торопливо насадить наследника на член, забываясь, а затем изливается в нутро Леголаса, повторяя его крик, только чуть тише, с каким-то утробным рыком. Принц чувствует, как сперма вытекает, белыми струйками бежит по внутренней стороне бедра. Он со стоном падает отцу на грудь, лишь спустя несколько минут выпуская его из себя, опускается рядом, оставив голову и руки на его груди. Они лежат, еще тяжело дыша, обнимаясь, рассматривают яркие звезды и наблюдают за шторкой, что колышется под напором теплого ветра. Все вновь было так, как должно было быть: отец и сын, одно нерушимое целое, прошедшее сквозь войну. Леголас пальцами выводит рисунки на груди Владыки, а Трандуил просто обнимает своего принца, прикрыв глаза. Он нескоро решается нарушить тишину, когда сын уже почти отдался эльфийской дреме. — Кому принадлежит твое сердце, любовь моя? Леголас приподнимается, непонимающе смотря на отца. Тот глядит прямо, вновь сурово, с теми же нотками любви, но без страсти, уже успокоившейся в крови. Принц целует его в подбородок и губы. — Тебе, конечно же, тебе, Владыка. — Нет. Слышал ли ты песнь моря, видел ли ты его? Принц как-то отчаянно улыбается, ластится к отцовской груди, но еще долго не отвечает на вопрос, пребывая в глубоких раздумьях, вдруг омрачивших всю красоту этой ночи. Но ему удается подобрать нужные слова, чтоб вновь вернуть все на круги своя и убедить отца в одном: вместе навсегда. — Если ты боишься, что я уплыву в Благословенный Край, то не тревожься, ибо я уплыву туда лишь по твоей воле, но вместе с тобой. Если же тебе будет вольно остаться здесь, то и я останусь, покуда мы не угаснем, потеряв всю силу и благородство и став лишь давней легендой людей. Вместе, ada, только так. И Трандуил, хотя принцу казалось, что его уже не слышат, ловит каждое слово, незаметно для уставшего сына прижимая к себе, носом утыкаясь в волосы, что поймали свет солнца.