R U kiddin me?

      Ты, видимо, надо мной издеваешься… Хватит испытывать мои нервы. Достаточно!       Мне надоело каждый раз умирать, просто поймав твой взгляд. Надоело выпадать из реальности и залипать на твои губы, не дай бог начни ты что-нибудь говорить. И, о Господи, спаси меня от твоей улыбки! Меня бесит ворочаться каждую ночь по три часа. А еще неимоверно достало регулярно по нескольку раз на дню запираться в ванной и позорно дрочить. А сейчас хочется кофе. И убивать.       Кофе, потому что нет иного спасения от последствий хронической бессонницы. А убивать, потому, что Ким Ханбин. Ким Ханбин и его дурацкая улыбка.       Горький напиток противно катится по глотке, одним своим запахом вызывая отвращение и тошнотворный спазм, но зато приводит в чувства и слегка проясняет мысли.       Но тошнит не от ненавистного мне кофе, а от щемящего желания дотронуться, почувствовать мягкость непослушных волос, коснуться мягких губ. Но я не могу. Нельзя. Не моё.       Поэтому просто сижу рядом, ведь я твой лучший друг, в конце концов. И ты так по-дружески закидываешь руки на плечи. К этой твоей замашке привыкли все, кажется... кроме меня. Так по-свойски пальцы в волосы запускаешь и перебираешь жесткие пряди, что я готов урчать от плещущегося в животе счастья и выть от ломящей рёбра обиды.       Я почти вознес тебя к небесам в своих мыслях и почти проклял в своих снах. Потому что чертовы сны слишком реальны. Оттого ли, что ты маячишь перед глазами 24 часа в сутки, 7 дней в неделю, или же потому, что я стал слишком зациклен лишь на тебе одном? Этого знать не могу, но факт, что каждое утро я просыпаюсь с болезненно ноющим стояком из-за тебя, имеет место быть.       Возможно, ты думаешь, что мастер конспирации, или же ты просто тупой, раз считаешь, что я не вижу, как ты складываешь руки на Джинхвана, смотришь на него, таскаешься по пятам сутки напролёт и лыбишься совершенно счастливо. Не так, как со мной.       И, видимо, ты еще больший идиот, раз полагаешь, что я не замечаю, как с завидным постоянством ты просыпаешься среди ночи, срываешься с кровати, типа совсем не разбудив меня, и идешь куда-то (к кому-то), а после я слышу за стеной еле сдерживаемые стоны и вздохи на двоих. Отвращение. (читать: Ревность) Хочется тебя ненавидеть, но выходит полностью наоборот.       Я готов прощать все твои выходки миллион раз на дню, лишь бы ты продолжал изредка дурачиться и беситься, а после мы, как обычно, смеялись бы до колик в животе, валясь с ног и хватаясь друг за друга. Или наоборот, я бы хотел сидеть с тобой, молча просматривая очередную тупую дораму, взятую из коллекции Юнхена, развалившись на диване, даже не обращая внимания на экран и закинув руку так по-дружески тебе на плечи.       И почему-то ты никогда не против. Тебя совсем не заботит, что Джинхван сидит справа от тебя, переплетая пальцы. Не коробит мой по-идиотски пристальный и «совершенно не подозрительный» взгляд. Не смущает и рука на колене.       Боже, как же хорошо, что в такие моменты ты не телепат. Потому что для моих мыслей еще не придумали рейтинга извращенности и аморальности. Потому что не дай боже кому узнать, что творится у меня в голове в такие моменты. Когда ты так близко, когда я вижу, как вздымается грудь от участившегося дыхания. Потому что Джинхван что-то шепчет на ухо? Или потому что я выдаю себя и свои пылающие щёки?       И нет неловкости, когда срываешься, как последний идиот, посреди фильма, причем на самом интересном моменте. Нет смущения, когда еле сползаешь с дивана и, по-тупому оттягивая край домашней футболки, несешься в ванную, запинаясь обо все на свете ватными ногами, легкомысленно обещая скоро вернуться.       Но настоящий идиотизм начинается, когда шаркаешь по коридору общаги, тяжело дыша, и каждый шаг отдается в тебе ноющей тяжестью в паху, что аж вполовину сгибает. А после наступает черед истинного отвращения. Отвращения к самому себе.       Потому что даже не закрываю дверь. Потому что руки трясутся. Потому что так классно и одновременно мерзко дрочить посреди дня в ванной, морально запинывая самого себя за извращенные мысли и сползая по стене от удовольствия. Потому что в голове слишком много Ханбина. Слишком много его прикосновений, таких обыденных, повседневных, и таких неправильно осязаемых мной. В мыслях слишком много запретного, горячего, извращенного, возбуждающего еще больше, мокрого и липкого, заставляющего стиснуть зубы и вцепиться в край раковины, позорно кончая себе в ладонь, содрогаясь всем телом. Конец Света – это совсем не то, когда знаешь, что два твоих лучших друга трахаются. *** Конец Света - это когда сам хочешь трахнуть одного из этих друзей.

***

      Но настаёт день, когда все мои моральные устои и ограничения рушатся. Я даже, кажется, слышу, как громко трещит по швам моё терпение, и с каким оглушительным треском надламывается самообладание… Хотя, этот момент всё равно был неизбежен… наверное…       Да и как тут противиться, когда за окном промозглое раннее утро. Когда я, всё еще плохо соображающий со сна. Когда на кухне нет никого, кроме заваривающего чай тебя и подпирающего дверной косяк меня. И когда ты такой взлохмаченный, сонный … и голый по пояс. Очень кстати, Ким-мать-твою-Ханбин!       Ты нелепо желаешь доброго утра, улыбаясь, а я уже низом живота ощущаю, как рушатся все мои внутренние замки и небоскрёбы. Снова лопочешь что-то, про то, что я, кажется, не выспался и предлагаешь кофе, но я же в который раз проглатываю тяжелый ком, застрявший посреди трахеи, и пытаюсь не спалиться, поспешно отводя прилипший к твоим ключицам взгляд.       Дурацкое утро. Так и знал, что именно этот день ничего мне хорошего не принесет. Так почему бы и не добить себя окончательно? Шаг. Другой. Ты что-то продолжаешь говорить. Идиот. Замолчи. Не порть момент. Лицом к лицу. Нос к носу. Ты слишком близко. Я сам перешагнул пределы своей зоны комфорта. Зачем? Да потому что я не должен оставаться с Ханбином наедине. Сейчас. Всегда вообще.       Он даже не удивился и не вздрогнул, когда я схватил его внезапно холодными пальцами за подбородок. Даже не моргнул, когда я медлил, выдыхая прерывисто и горячо. Лишь убрал дурацкую кружку чая из рук, противно звякая. Сдержанность – не мой конек, и я, наплевав на всё, впился в губы. И теперь я искренне не понимаю тебя, Ким Ханбин. Зачем? Зачем ты снова издеваешься надо мной? Ты не отталкиваешь, не бьешь по лицу и не называешь меня ублюдком. Ты, мать твою, целуешь в ответ.       Почти с остервенением и слишком распутно кусаешь нижнюю губу, доставляешь садистское удовольствие. Разрешаешь углубить поцелуй и положить руку на затылок. Разрешаешь прижать себя к стене и вжаться бедрами, что у меня в глазах мутнеет, и хочется кусаться еще больше, глубоко и почти отчаянно целоваться.       Голова пуста абсолютно, губы покалывает, а в паху всё наливается горячим свинцом и заставляет непроизвольно вжиматься в тело напротив. В груди расцветает атомный гриб, а в подсознании вообще вторая мировая. Как успокоить руки, что уже изучили каждый сантиметр твоего тела, - понятия не имею, да и знать не хочу. Внезапно… Тычок в грудь. -Хватит, - дыхание сбитое и губы пунцовые. Что происходит вообще? Это как понимать? Сначала ты целуешься со мной, будто даешь надежду, и вообще, словно готов отдаться прямо здесь и сейчас… А теперь ты молча обходишь сбоку и берешь со стола вторую кружку. Для Джинхвана.       И в этот момент я рёбрами чувствую, как внутри умирают мои личные Вселенные и как образуются черные дыры, размером с собственное сердце. Лучше было оставить всё, как есть. Не рыпаться. Не дёргаться.       Ким Ханбин, когда-нибудь я перестану умирать от твоих улыбок. Когда-нибудь ты перестанешь насмехаться надо мной одним лишь своим существованием. Когда-нибудь никогда.