Город, в котором я пал

      Лондон — прекрасный город, особенно на краю бездонной пропасти отчаяния. Я видел пылкую агонию чумы и безумство языков пламени, пожирающих его. Восхитительная смесь безумства и безысходности. Как сладки были крики помощи, переполненные раскаянием грехов. Люди стали равны, словно на пороге эволюции. Борьба за выживание, естественный отбор — создатели утопии для демонов, где страх покоритель трепещущих сердец.       Лондон. Его новый образ, припудренный городским туманом, потерял былую власть над людьми. Души обесценились, стали мерзкими, пресными. Продажные крысы заключают сделки и гибнут, как скошенные от когтей моих коллег. Глупцы.       Лондон — город, подаривший мне чистое и непорочное сокровище. Гордость и дикость в одном флаконе, скрывающиеся в сапфировых глазах ребёнка. Их блеск... Почему глаза демонов не выражают эмоций?       Лондон...       — Могу ли я взглянуть? — Мальчишка знает, что я не жду от него ответа.       Губы господина плотно сжаты, и нехотя он поднимает голову. Белым ошейником из-под рубашки выглядывает бинт — под стать сторожевому псу королевы.       — Вам не стоило лезть на рожон, — условно говорю я, развязывая грубый узел бинта.       — Не твоё дело, — хрипло цыкает в ответ.       А щеночек гордый — цепи между короной и контрактом невыносимо жмут, однако это не ослабляет его.       Бинт виток за витком спадает на плечи молодого господина. Чую запах крови, её жгучий сладкий аромат, проступающий сквозь царапины. Задыхаюсь. Последняя петля открывает бледную кожу, покрытую уродливыми сизыми отметинами. Ненавижу. Моё сокровище очернено грязными руками смертного. Стоит ли говорить господину, что обидчик мёртв и плывёт по дрожащему течению Темзы? Ни за что. Хочу услышать его беспомощную просьбу.       Хочу слышать его надламывающийся голосок.       Хочу слышать всхлипы.       Хочу слышать мольбы.       Хочу...       Припадаю к выступающей на шее вене, в которой трепетно пульсирует жизнь. Теплая кровь подобно вишнёвому сиропу липнет к моим губам. Жжётся. Ещё, хочу ещё. Нажимаю на царапину — незамедлительно проступает несколько капель. Аккуратно их слизываю, не давая скатиться на рубашку. Губы легко скользят по гладкой коже, пахнущей дождём и невинностью. Оставляю целомудренность за гранью разумного, никакой приказ мне не остановит. Не сейчас. Пальцы зарываются во взъерошенные волосы, снимая повязку; мягкие они легко скользят между пальцев. Его трясёт, но в комнате достаточно тепло для сна. Маленький лжец; тело пронзает дрожь, будто он бездомный ангел, прячущийся от прожорливых взглядов людей. Падший — такой же, как и я. Прекрасное и ужасное таится в его душе, путь к которой я намерен сократить.       Мучительно держать себя в руках под тягой бесстрастных глаз. Подобно пытке это угнетающе даже для меня. Нечестно! Молчание раздражает, чего он ждёт: моего хода? Ведь не я начал эту партию, не я король на его шахматной доске. Однако, шахматы — игра для двоих.       Мой шаг для вас, молодой господин. Бесцеремонно накрываю его губы, послушно раскрывающиеся от нажатия.       — Ублюдок, — пощёчина врезается в щёку.       Кажется, я разозлил своего лорда. И снова он молчит, остервенело оттирая рукавом губы. Бесполезно, щеночек. Мне смешно, глядя на беспомощные попытки избавиться от мимолётной слабости. Толчком опрокидываю его на кровать, от чего простыни легко вздымаются вверх. Ох, не ожидал? Так почему не напуган, всё так же надменно прорезаешь меня взглядом. Бесполезный инстинкт самосохранения — разве ты не расстался с ним в тот день?       Руки без приказа движутся к маленьким пуговкам на рубашке. Почти не сопротивляется, как скучно. Человек, который борется за честь рода Фантомхайв, противится защищать свою. Гордыня вам знакома, не так ли, граф? Позвольте мне познакомить вас с алчностью и похотью.       Ногти царапают выступающие ключицы, волоча за собой тонкие розовые полосы. Первый стыдливый стон ласкает мой слух. А вы послушный, когда вам причиняют боль.       — Не отворачивайтесь, — шепчу, нарочно задевая языком ухо, и спускаюсь к царапине, налитой кровью.       Юному телу неведомы чужие прикосновения, а поцелуи, окрасившие тонкую шею алыми разводами — пугают.       — Прекрати, это прик... — не даю договорить, закрываю ладонью рот, продолжая невыносимо медленно вылизывать ранку.       Безумство, граничащее со стыдом, овладевает мной. Всего лишь человек: маленький, жалкий, беззащитный становится свидетелем моего падения. Мерзко, будто он может разглядеть мою обнажённую сущность — уродливое существо за великолепием ошибочной красоты. Разве мы не оба такие? Скрываемся, бежим от себя, благородно тая секреты друг друга.       Ох, что это? Холодное, упирается в висок. Неужели мой подарок, похвально, что не брезгуете им воспользоваться. Жуткий смех стеклом разбивается о стены комнаты, обволакивая щелчок спускового крючка. Вот досада, не так ли?       — Он не заряжен, — ехидно усмехаюсь, сильнее вдавливая господина в кровать. — К тому же, пуля в голове меня не остановит.       Молчит.       — Боитесь быть осквернённым? — кривая улыбка рассекает его лицо. — Верно, вы опорочены с той самой минуты, как только произнесли моё имя.       Холодная горечь чёрной стали револьвера играет на моём языке. До сих пор на резном стволе чувствуется привкус дымного пороха. Двигаясь языком по стволу к руке молодого графа, отмечаю для себя его спокойствие. Раздражает.       Прикусываю тонкое запястье и тут же, извиняясь, легонько целую. Его руки, по-детски цепкие, сжаты в моих ладонях. Сквозь нежную кожу чувствуются хрупкие косточки. Их так легко сломать, стоит лишь нажать сильнее, и слух пронзится беспомощным треском.       — Прекрати, это мерзко.       — Вы лжёте.       Теряя оставшуюся сдержанность, закрываю его рот в сумасшедшем упоении. Слишком пылко, слишком страстно и грубо для моего господина, но я не могу иначе. Он противится, настойчиво сжимая губы; я не чувствую должного желания в ответ. Это злит. Сминая пальцами мою рубашку, он выворачивается, бьётся подо мной, будто мурашка под лупой натуралиста. Вот оно. А теперь просите остановиться, молите прекратить, взывайте о помощи как тогда. Незачем сдерживать крик, позвольте глазам окраситься прозрачным серебром.       Маленькие настырные ручонки, мне не остаётся ничего, как заломить их над головой. И снова вы обделяете мою скромную персону вниманием. Это огорчает. Однако я нашёл компенсацию вашей дерзости, потерпите, мой лорд. Цинично кусаю тонкие губы и подло проникаю языком внутрь, не давая опомниться. Внутри жарко. Осторожно, чуть лениво исследую зубы, нёбо, язык упрямо прижат к дёснам. Ненадолго. Усмехаюсь, опаляя дыханием подрумянившиеся щёки и жадно цепляюсь за язычок, скользящий во рту будто кубик льда. Неумело, порядком смущённо он движется в ответ. Я польщён. Его поцелуи робкие, рождённые в страхе, пьянят меня своей искренностью. Продолжайте, а я помогу вам достигнуть эйфории.       За тяжёлым дыханием лорда слышны крылья рвущейся на волю птицы. Запертая в сердце, она вырывается из груди, причиняя невыносимую боль. Вы не солжёте, я слышу её трепыхание, такое же напрасное, как ваши всхлипы. Это ваша душа — чистая, словно исландские льды и неведомая людям, как тайна мироздания. И она моя. Наша.       Острые коленки врезаются в живот, я и забыл какой вы маленький. Зря только дразните. Подхватываю узкие бёдра под себя и с силой сжимаю своими ногами.       — Вы возбуждены, — томно шепчу в припухшие губы, — как не стыдно.       Улыбается, как улыбался Люцифер при падении в подземные гроты, охваченные адским пламенем. Иссушить бы вас в этом огне и вырвать то, что принадлежит мне.       — Себас...тьян, достаточно,— слова слишком предсказуемы и я не могу принять их всерьёз. Припадаю к чувствительной коже, скребя по ней ногтями. Что скажете, вам больно? — Убирайся немедленно, — улавливаю сердитые нотки, но звучит не убедительно.       Теряюсь с головой в длительном поцелуе, второй раз оказывается не менее волнительным, но не для вас, правда? Второй раз повторять ошибку с пустышкой, искусно отделанной золотом, похоже, забавнее. Ствол вдавливается в подбородок — я знаю, что барабан пуст и всё же подчиняюсь, поднимая голову.       — Это приказ — уходи.       Усмешка движет мои губы. Подчинение — вот для чего я здесь, безоговорочное низкое существование под гнетом контракта.       — Да, мой господин,— учтиво кланяюсь. Омерзительная условность, но вам нравится, всё, что вызывает отвращение моего монстра — вам нравится!       Лондон. Сколько душ поглотил этот город: сотни, тысячи? Сколько ещё глупцов застрянут в терниях контрактов, в обмен на плотские утехи и богатство? Как долго они будут прогнивать до самой сердцевины, пока не поймут свою ничтожность? Когда раскроется притворство и лицемерие, разрушившие великие цивилизации? Лондон — город, полный вопросов и истощённый ответами.       Лондон — город, в котором я пал.