Реквием боли

      Так странно – быть сбитым машиной. Каждый день слышишь, видишь по телевизору, от знакомых или в жизни – и думаешь: как же так, неужели нельзя заметить несущуюся на тебя тонну металла?       Но нет, оказалось, нельзя. Все произошло так быстро. И так медленно крошились кости, рвались мышцы после столкновения. Казалось, я чувствовал и понимал все: каждый этап разрушения моей телесной оболочки, все детально и по порядку.       Вот идет человек – здоровые пятьдесят-шестьдесят килограммов живого здорового мяса. А вот несется металлическая махина – и прямо в него, не щадя ни своей конструкции, ни его так долго взращиваемой плоти.       Сначала удар пришелся по правому колену сбоку. Сустав сладко чмокнул и разомкнулся. Мышцы выдержали, но кожа разошлась, как капроновые чулки на ногах толстухи.       Потеряв точку опоры, тело упало на капот все еще несущейся машины. Пришла очередь ребер. Они хрустнули, как леденцы на зубах детей. Осколки порвали тонкую плевру легких, и результатом следующего выдоха стал уже не воздух, а кровь.       Сильный удар головой дополнил картину. На миг все смешалось, подарив кратковременный отдых, потому что терпеть эту боль уже не было никаких сил…       Потом я понял, что слышу крик. Что странно – не мой. Водителя. Он орал и от ужаса все сильнее жал на газ и начинал вилять, чтобы сбросить меня.       И я соскользнул с капота. Рухнул на асфальт и получил перелом руки в наказание за последнюю попытку спасти свое тело. Потом по инерции прокатился пару метров. Остановка.       Казалось бы – все, конец, можно вдохнуть холодного воздуха, снять с себя костюм из сломанных костей и призраком взмыть в небо. Но нет. Это были лишь первые ноты моего реквием: прелюдия, начало, лишь причины для того, что будет потом, а именно – сейчас.       Пришла боль. Дикая, разрывающая. Из горла попытался вырваться стон – но он запутался в крови, которую продолжали изрыгать легкие, превратился в омерзительное бульканье.       И самое страшное: в покое, в котором я находился теперь, я чувствовал все – каждую косточку, каждый кусочек кровоточащего мяса. Мне казалось, что небо рухнуло на меня всей своей тяжестью – и теперь выдавливало из меня кровь.       Из глаз потекли слезы. От них защипало царапины на лице.       И я лежал – чудовище, распростертое на асфальте, в луже собственной крови. Монстр, посмевший показать хрупкость человеческого тела. Исковерканный, вывернутый – как уродец в банке из таинственного шатра на темном карнавале. Из глаз текли чистые слезы, изо рта – бурая кровь.       Я лежал и ждал конца.       Боль жгла меня, как пламя жжет брошенную в костер сырую ветку: сначала обнимает ее, давя и мучая теплым дыханием. А потом, распаляясь, набрасывается со всей яростью – и уже жалит, разрушает, разрастается, жадно пожирая свою пищу… Так и боль – она становилась все сильнее, все осязаемее, все реальнее.       Она была как некая упругая сила, живущая в моих ранах, напитывающаяся моей кровью. Она червями ползала по моему телу, притворяясь нервными разрядами, который мой слабый беспомощный мозг посылал телу, потерпевшему крушение. Она упивалась тем, чем я стал и тем, чем становилась она. Она, как чудовищный цветок, расцветала на моем теле, и готовилась выбросить пыльцу, долженствующую достигнуть всех, кто увидит меня, чтобы они тоже почувствовали то, что испытываю я. Хотя бы часть, хотя бы вообразить – но они тоже примут на себя этого паразита под названием боль.       Но конец уже близился. Мое тело обмякало, боль утихала. И взгляд понемногу прояснялся. Я чувствовал, как прохладный ветер гладит мои раны, будто пытаясь утешить перед смертью.       Надо мной было небо. Столь далекое, черное. Беззвездное. И я смотрел на этот непроницаемый купол городского дыма и смога, слушая реквием моего хриплого дыхания, который отсчитывал мне последние такты. Слава Богу…